Чужъ - Вадим Беликов

— Нет. — Иван вышел на дорогу, всматривался через пыль, которая застилала дальний вид. — Плевать мне на него. Только добраться бы до Кощея. Порублю его на куски, заберу любимую и найду выход обратно.

Он взял в руки клубок. Погладил окровавленными пальцами по шерстяным нитям. Кровь впиталась в шерсть, оставила тёмные пятна.

— Он выведет меня отсюда. Так что, как там тебя, Лукьян… Если хочешь убить его — держись рядом. Или не мешайся.

Иван присел на колено. Разжал пальцы. Клубок покатился — сперва по кругу, будто принюхиваясь, потом рванул вперёд. Быстро. Нить ложилась у ног Ивана ровной линией. Клубок удалялся, подпрыгивая на трещинах, и скрылся в алой пелене.

Иван поправил меч на поясе. Проверил, легко ли выходит из ножен. И пошёл вперёд. Я за ним.

Мы шли по дороге. Пепел хрустел под сапогами. Вокруг не было ничего — только пеньки, серые, обугленные. Ветер гнал пыль волнами, закручивал её, швырял в лицо. Алое солнце висело на месте. Нить тянулась впереди, указывая путь.

— А ты почему такой… уродливый? — спросил Иван, не оборачиваясь.

— Родился таким.

— А сражаться где так научился?

— Инстинкт.

— Врёшь. Я в бою всё на твой меч посматривал за твоей спиной. Думал — когда же ты его вытащишь. Ты не вытащил. Бился серпом. Я такого не видел никогда. Это неудобно. — Он перепрыгнул через кочку. Сапоги ушли в пепел на половину.

Я остановился. Ветер дунул в лицо и принёс запах. Дым. Свежий, едкий, с привкусом горелого мяса и смолы. Я всматривался в пеньки. За бугром, в низине, темнели обугленные доски. Они торчали из пепла, как рёбра мёртвого зверя.

Иван остановился.

— Ты чего встал?

— Там что-то горело. — Я вдохнул глубже. Запах досок, соломы, глины. И ещё — горелые трупы. Тлеющие уже несколько дней. Сладковатый смрад разложения, смешанный с дымом. — Деревня.

— Я ничего не чувствую. — Иван вынул меч. Подошёл ко мне. — Проверить надо.

— Да.

Мы вышли за бугор. Внизу, в низине, лежала деревня. Спаленная дотла. Десяток домов, дворы, загоны — всё чёрное… Крыши провалились, стены рухнули. Пепел ещё не осел, ветер гнал его по улице, смешивая с красной пылью. Тела лежали повсюду. Все уродливые. Скрюченные, неправильные. Мы пошли по тому, что было улицей.

Первое тело — мужчина с горбом. Руки связаны за спиной. Горло перерезано. Он лежал лицом в пепел, ноги подогнуты, он умер на коленях. Второе — женщина. Череп размозжён. Рядом с ней — младенец, прибитый к земле колом. Третий — старик. Его привязали к колесу телеги и подожгли. Кожа сползла лоскутами, обнажила кости. Пальцы скрючены. Рот раскрыт. Четвёртый — подросток. Разрублен пополам. Внутренности вывалились в пепел. Пятый — двое мужчин. Они сцепились друг с другом. У одного в руке ещё зажат топор. У другого — вилы, вошедшие в грудь первому. Они убили друг друга. Так и застыли — один на коленях, второй на боку, оба мёртвые. Шестой — молодая женщина. Её прижали к земле и забили камнями. Камни до сих пор лежали вокруг — серые, в бурой крови.

Иван закрыл пальцами нос.

— Кто их так?

— Судя по всему, на них напали такие же. — Я указал на два тела у забора. Оба — с дубинами. Один лежал с проломленной головой. Второй — с ножом в спине. Рядом с ними — тело третьего, без оружия. Он пытался бежать. Его догнали и зарубили топором.

— Они же братья и сёстры друг другу. — Иван опустил руку. — Зачем напали?

Я подошёл к амбару. Крыша обвалилась, но стены уцелели. Внутри — мешки. Я разорвал один. Не зерно. Клубни. Мелкие, сморщенные, тёмно-фиолетовые, почти чёрные. Кожура тонкая, под ней — мякоть цвета свёклы. Я поднёс к лицу. Пахло землёй и сладким, как гнилая слива.

Вышел. У загона лежали быки. Пять ног. Шестая — обрубок. Заколоты, но не разделаны. Кровь запеклась на шкурах.

Откусил клубень. Мякоть хрустнула. Вкус был странный — не то репа, не то яблоко. Сперва сладкий, потом с горчинкой. И ещё холодное, как мята, но без запаха. Язык онемел на миг и отпустило.

— Что это? — Иван потрогал пальцем клубень.

— Видимо, выращивают такое в своей земле.

— На солдат не похожи. — Иван сморщился, сплюнул в пепел. — Пошли уже. От этого вида и запаха… тошно. С ума бы тут не сойти.

Мы вышли на дорогу. Клубок покатился вперёд, нить натянулась. Мы двинулись следом.

Шли долго. Время не двигалось. Алый свет не мерк, не разгорался. Солнце висело на том же месте. Ни вечера, ни утра.

Наконец впереди что-то показалось. Тёмное. Неровное. Оно тянулось по обе стороны дороги, уходило в алую дымку.

— Смотри. — Иван остановился. Показал пальцем.

— Вижу.

Мы подошли ближе. Тела. Десятки тел. Они были повешены по обе стороны дороги — уроды всех видов. Кто-то прибит к столбам кривыми гвоздями — руки раскинуты в стороны, ладони пробиты насквозь. Кто-то подвешен на цепях — обмотанный, сдавленный, звенья впились в плоть. Кто-то висел на верёвках — шеи вытянуты, головы свесились набок. Все полубоком, будто встречали приходящих.

Мы вошли в этот проход. Ноги мертвецов свисали над головами — почерневшие, раздутые, почти касались наших плеч. Они покачивались от ветра. Проход был узкий — Иван откидывал тела руками, они качались, стукались друг о друга. Гнилая кожа шуршала, как старая береста. Где-то капало и скрипела цепь.

Я посмотрел под ноги. Следы. Свежие. Колёса телег, копыта быков. Недавние.

Одно тело висело на деревянном колесе. Огромном, от телеги. Оно было прибито к ободу гвоздями — руки, ноги, грудь. Ветер крутил колесо, и труп вращался — медленно, со скрипом. Как монета, закрученная на столе, но медленней. Лицо то появлялось, то уходило в тень.

Иван откинул ещё одно тело. Проход стал уже.

— Он думает, что это нас напугает? Как бы не так! — усмехнулся он.

— Похоже на развлечение.

— С чего ты взял?

— Они не убиты в бою. — Я кивнул на ближайшее тело. — Видишь — руки пробиты аккуратно. Гвозди ровно. Их не забивали наспех, не швыряли. Их выставляли. Как украшения. Каждого вешали отдельно, кто как лучше смотрится.

Мы шли дальше. Тела не кончались. Они стояли по обе стороны дороги — через каждые десять шагов новые. Кто-то был прибит к столбу за ребро, и тело обвисло, как тряпка. Кто-то висел вниз головой — волосы касались земли, пальцы почернели. У одного не было глаз — глазницы залиты смолой. У другого рот был зашит — теми самыми нитками, грубыми, чёрными