Чужъ - Вадим Беликов

Иван рубанул по плечу. Кощей развернулся, отбил древком. Я снова зашёл слева, полоснул по боку. Искры. Он махнул копьём — я пригнулся. Лезвие прошло над головой и врезалось в колонну. Камень треснул сильнее.

— Ещё! — крикнул Иван.

Я налетал, бил и отскакивал. Иван колол в лицо, заставляя уклоняться. Кощей рычал. Удары его становились чаще, тяжелее. Он бил наотмашь — мы уклонялись. Копьё крушило колонну. Трещина ширилась, расходилась ветвями. Пыль сыпалась с потолка.

Хруст. Глубинный. Колонна накренилась.

Мы отпрыгнули. Кощей остался под ней. Колонна повалилась — огромная каменная глыба. Она рухнула ему на голову. Нити за его спиной дёрнулись — четыре, пять. Он поднял руку. Упёрся ладонью в падающий камень. Колонна не согнулась. Он держал её. Нити натянулись до предела. И он откинул колонну в сторону. Камень грохнулся на пол, раскололся надвое. Плиты под ним треснули. Пыль поднялась столбом.

Моё дыхание сбилось. Иван раскрыл глаза — лицо, залитое кровью, белки выделялись, как у загнанного коня.

— Иван. — Я взял его за плечо. — Надо уходить.

— Что?! — Он посмотрел на меня. Хотел что-то сказать, но только сцепил зубы. Перевёл взгляд на Кощея.

— Уже? — Кощей перекрутил копьё в руке. — Может, вам не хватает огня в груди?

Он посмотрел на трон. Слуга стоял в тени. Кощей кивнул ему. Слуга скрылся в поклоне.

Я потянул Ивана за руку к выходу. Он упирался, но шёл. Кощей стоял на том же месте и смотрел на нас.

— Ты прав. Мы его так не убьём. — Иван выдавил слова сквозь зубы.

Дверь около ступеней трона открылась. В стене… Слуга вёл за руку девушку.

Рыжая. Волосы — как огонь в алом свете, рассыпаны по плечам, по спине. Платье пышное, тёмно-красное, расшитое золотой нитью, с высоким воротом, с длинными рукавами. Ткань облегала большой живот. Беременная. Слуга держал её за руку с почтением — пальцы его, длинные и костлявые, едва касались её запястья.

Она смотрела на Ивана пьяными глазами. Зрачки расширены, губы приоткрыты. Потом моргнула. Узнала.

Иван открыл рот. Застыл. Меч выпал из рук, лязгнул о камень. Он упал на колени. Закричал — долгий, рваный крик. Пальцы вцепились в лицо, ногти оставили полосы на щеках.

Нити Кощея натянулись сильнее. В дальнем углу что-то переползло. На него упал свет. Паук. Огромный, с длинными лапами. Он перебрался с балки на балку, одной лапой всколыхнув жилу. Сменил местами.

Иван схватил меч. Прыгнул вперёд.

— Василиса!

— Ваня… — выдавила она со всхлипом. Слёзы блестели на её щеках.

Я рванул его к выходу. Он пытался вырваться. Я ударил рукоятью серпа ему в висок. Обмяк. Я взвалил его тело на плечо и вышел наружу.

Я тащил его по улице. Тело Ивана давило на плечо — голова моталась, руки волочились по камням. Серп я выставил перед собой. Лезвие блестело в алом свете.

Уроды смотрели. Мужчины, женщины, дети — все, кто был на ярмарке. Они стояли вдоль улицы, у лотков, у дверей. Не нападали. Однорукий старик прижался к стене. Женщина с бельмом прикрыла рот ладонью. Ребёнок с шестью пальцами спрятался за её юбку.

Прошёл рынок. Вышел на дорогу. За спиной остался дворец, впереди. Ноги заплетались. Грудь горела. Кровь с рассечённой щеки капала на плечо Ивана.

Я споткнулся. Тело рухнуло на землю — глухо, мешком. Я упал рядом. Упёрся ладонями в пепел. Дышал. Воздух рвал горло. Сердце колотилось в висках. Пот заливал глаза.

Уроды подошли. Трое. Медленно. Остановились у тела. Наклонились. Подняли Ивана — один взял за плечи, второй за ноги, третий поддерживал голову.

Я выставил серп. Лезвие указало на них.

— Оставьте.

— Сударь, мы поможем вам. — Один из них, старик с деревянными ногами, повернул ко мне своё одноглазое лицо. — Скажите, куда дотащить вашего друга?

— Я… я не знаю.

— Тогда идите за мной. Вы, наверное, голодны и очень устали. — Старик кивнул своим. Те подняли Ивана повыше.

Я шёл за ними. Серп не убирал.

Дома теснились вдоль улиц, высокие, в два-три жилья, с острыми крышами. Стены из тёмного камня, грубо отёсанного, пригнанного плотно. Обернулся. Никто не преследовал.

Глава 24. Чувства

Я сидел в лачуге. Спина прижата к холодным, влажным брёвнам. Воняло кислым потом, и гнилыми яблоками. Комнатушка была тесная. Потолок низкий, над головой — балки, чёрные от сажи. Оконце одно, затянутое мутным бычьим пузырём. Света почти не давало. Печь подкидывала красные блики на стены.

На лежанке сидела женщина. Голова вжата в плечи, шеи нет. Лицо круглое, толстое, нос приплюснут, рот маленький, губы тонкие, слюнявые. Волосы редкие, седые. Она держала на руках младенца.

Тот лежал на спине. Две ручки подняты вверх — пальчики мелкие. Тремя ногами он перебирал — одна длиннее двух других, и она дёргалась быстрее, будто пыталась идти сама по себе. Голова младенца была велика для тела. Глаза смотрели в потолок.

Старик суетился у стола. Деревянные ноги стучали по полу. Он ставил на стол миски. В одной — тёмные клубни, те самые, что я видел в сожжённой деревне. В другой — серая каша, без запаха, студенистая, она подрагивала при каждом шаге старика. В третьей — мясо. Тёмное, сухое. Не курица и не говядина. Он положил рядом ломоть хлеба — чёрного, плотного, с вкраплениями красных зёрен.

— Угощайтесь, сударь. — Он подвинул миску ближе. Пальцы у него были короткие, с буграми на суставах. — Вы, поди, и не ели ничего в наших краях. Ничего, это добрая еда. От живота помогает и от усталости.

Иван лежал на лавке у стены. Голова свесилась набок, рот открыт, сопел. Лицо в застывшей крови — бурая корка на щеках, на подбородке, в уголках губ. Ресницы слиплись. Одна рука свисала к полу, пальцы чуть подрагивали во сне.

— Почему ты принял нас? — спросил я у старика.

— Дак вы же гости. Отец вас к себе звал. Уважать надо. — Он вытер руки о рубаху. Взял со стола кувшин, наклонил. Жёлтая жижа полилась в глиняный стакан — густая, тягучая, как смола. Пахло кислым молоком. Он подвинул стакан ко мне.

— Он нас чуть не убил.

— Не убил же. Выпустил. Обычно от него не уходят так. — Старик подпёр рукой подбородок. Глядел, как я мешаю ложкой кашу. Глаз его блестел в полутьме.

Живот сводило. Я попробовал. Горячая склизкая каша попала в рот. Вкуса