Вторая жена поневоле - Лия Султан

Мне не нужно задавать ей встречных вопросов, чтобы понять: ей донесли о том, что я токал Алихана.

— Кто тебе сказал?

— Кудаги (сватья ) мне сказала. Позвонила и ведро с помоями на меня вылила за то, что вырастила такую дочь, как ты. Ни стыда, ни совести. Токалка, значит? Эй, — голос неприятно скрипит, — ты не токалка! Ты жалеп! Тьфу! — слышу, как она сплюнула. — Уятсыз! Намыс қайда? (каз. — бессовестная! Где твоя честь?) Сбежала с одним братом, легла под другого!

— Хватит! — вскрикиваю я в трубку, и мать останавливается. Тяжело дыша, ощущаю, как по щекам катятся горячие слезы, а живот скручивает от боли.

— Орать еще будешь на меня? — раздражается она. — Неблагодарная!

— Хватит, — цежу сквозь зубы. — Ты не звонила мне, хотя знала, что мой ребенок не может ходить. Ты даже помочь мне не могла. А теперь оскорбляешь, — я уже не могу себя остановить. — Да, я токал. Он взял меня по аменгерству. Предложил, и я согласилась, чтобы сына вылечить и будущее им дать. И что вы мне все сделаете? Ты, которой все равно на внуков и родную дочь?

— Как ты разговариваешь, иттын баласы?

Я не могу ей ответить, потому что меня душат слезы обиды. Я никогда не чувствовала ее ласку. Вся ее забота доставалась сестре и брату. Я даже отцовской любви не знала толком, потому что его в основном не было дома, он работал на хлопковых полях.

— Почему ты именно меня так не любишь, мама? Почему ты других любишь, а меня нет? Что я тебе сделала? — прижимаю ладонь к сердцу. — Ты не забрала меня, когда Мухтар украл. А когда он умер, ты не спросила, тяжело ли мне.

Она молчит, как мне кажется, очень долго. Хорошо, что дети на улице и не видят моих слез. Подхожу к окну, чтобы проверить их, и вижу, как во двор въезжает джип Алихана.

Вытираю слезы и сипло говорю матери:

— Если тебе не нравится, что я токал, лучше откажись от меня и больше не звони.

Вместо ответов я слышу короткие гудки. Я была одинокой в юности, была одинокой в браке, и сейчас, когда я люблю женатого мужчину, я сгораю от тоски и ревности.

Я торопливо вытираю ладонями щеки. Несколько раз глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться, но сердце все равно болезненно сжимается. Возвращаюсь к плите и машинально беру шумовку.

Пар поднимается над казаном густыми белыми клубами. Рис уже впитал почти всю влагу, морковь стала мягкой и золотистой. Я осторожно разравниваю поверхность, цепляясь за это простое действие, чтобы сдержаться и не разрыдаться еще больше.

Хлопает входная дверь. Во дворе все еще слышны голоса детей. Омар что-то громко рассказывает, Арман смеется. Значит, они остались на улице.

— Аселя.

За спиной раздается голос Алихана, но я не оборачиваюсь. Продолжаю медленно водить шумовкой по рису, делая вид, что слишком занята.

Он подходит ближе и снова зовет меня. Закрываю глаза и отвечаю:

— Я сейчас закончу.

Не поднимая головы, убавляю огонь. Беру большую тарелку и осторожно кладу ее поверх риса с морковью. Придавливаю пальцами, чтобы она легла плотнее. Затем накрываю казан крышкой и сверху обматываю полотенцем.

Только после этого поворачиваюсь. Алихан стоит передо мной, скрестив руки на груди.

— Что с лицом?

— Ничего, — пожимаю плечами.

Он не верит, подходит ближе, касается пальцами моего подбородка и приподнимает голову.

Я пытаюсь отвернуться. Не позволяет.

— Говори.

Его голос звучит жестко, и поэтому у меня не остается сил молчать.

— Твоя мама... позвонила моей, — слова даются с трудом, губы дрожат. — Сказала ей, что я твоя токалка. Ты говорил, что меня больше не тронут...

Я судорожно втягиваю воздух.

— Я сама выбрала такую жизнь. Никто меня не заставлял. Но я не знаю, сколько еще выдержу...

Прикрыв лицо рукой, теряю контроль над эмоциями и плачу. Пусть считает это срывом или моей слабостью, но я и правда устала.

Алихан подходит ко мне, обнимает и крепко прижимает к себе. Он целует меня в макушку и молчит. Если бы у меня была возможность узнать, о чем он думает… Как бы я хотела знать.

Маленькая ремарка. Эта информация в книге не всплывет и для Асель так и останется тайной, почему мама так ее не любит. Но на самом деле мать в молодости пережила насилие и забеременела. Дочку родила, а полюбить не смогла. Потом она вышла замуж, но мужчина был отстраненым и также холодно относился к падчерице, хоть она и официально стала его дочерью. Вот такие дела.

Глава 31.

Глава 31.

Шымкент, 1998 год

*Алихан*

В полутемном зале кафе прохладно, работают вентиляторы. Он сделан под трактир — знаю один такой в Алматы. Столица, хотя и официально год как бывшая, задает моду. В Шыме, надо сказать, постарались. Только трактир и типичная восточная кухня — странное сочетание. Но готовят вкусно — тут не поспоришь. Шашлык, плов, манты.

Снимаю зубами кусок мяса с шампура, медленно жую и смотрю вроде бы перед собой, но взгляд снова сам собой уходит влево.

Она обслуживает столик у окна. Стоит вполоборота ко мне, чуть склонив голову, и записывает заказ в маленький блокнот. Мужчина за столом говорит долго, потом его друг что-то добавляет, а девушка кивает и улыбается.

Я уже третий раз за последние десять минут смотрю на эту улыбку.

Красивая. Очень красивая.

Тоненькая, худенькая, с узкой талией и толстой темной косой почти до пояса. Простая белая рубашка с короткими рукавами, черная юбка до колен, черные туфли на низком каблуке. Ничего особенного. Ни яркой помады, ни украшений, ни модной одежды, на которую обычно ведутся мужики. А глаз не отвести.

Она принимает заказ, собирает со стола большие тяжелые книги в коричневых обложках под кожу, прижимает их к груди и идет в сторону кухни.

Провожаю ее взглядом.

И не я один.

За дальним столиком сидят двое мужиков почти одного со мной возраста. А мне двадцать девять. Один поворачивает голову ей вслед, причем даже не пытается сделать это незаметно. Смотрит откровенно, с долбанным мерзким интересом, потом кивает приятелю и говорит ему что-то.

Тот оборачивается. Теперь таращатся оба.

Медленно кладу шампур на тарелку. Свернуть бы тебе шею.

Мысль возникает настолько спокойно и