Маньчжурский гамбит. Книга седьмая - Павел Барчук

— Вот и давай решать, кого подтянем. Первая кандидатура в помощники — Гастон. По двору походит, посмотрит — никто и не заподозрит, у него на роже вечно написано, что ему на всех наплевать. А главное — если подозреваемый рванёт в город, Гастон сможет проследить. Кто ещё? Тут, на дворе, нужен свой человек. Такой, чтоб мог у ворот торчать да по территории шастать, ни у кого вопросов не вызывая.

Тимоха думал недолго.

— Никифоров, — сказал он уверенно. — Ефим Данилыч. Он над караулами старший, ему сам бог велел ворота стеречь да по двору ходить. Хоть день, хоть ночь. Никто не заподозрит подвоха.

Дельно. Урядник на лесопилке фигура приметная, но потому и удобная — начальник караула смотрит на кого хочет, служба такая.

— Годится, — кивнул я. — Только Никифорову всю правду говорить не будем. Скажем коротко: есть подозрение, что кто-то из своих ведёт двойную игру. Кто — не знаю. Надо на сутки-двое установить тихий пригляд за всеми. Да! Отлично. Зови обоих по очереди.

Тимоха поднялся, вышел. Минут через десять вернулся с Гастоном. Разговор вышел короткий. Француз о предателе уже в курсе, сам мне идею подал про слив информации, ему просто велел быть начеку и смотреть в оба глаза. Но уточнил три кандидатуры.

— Селиванова? — переспросил лягушатник. Он явно был удивлён. А вот насчёт Ерёмы, кстати, даже бровью не повёл.

— Его я меньше всех подозреваю. Но исключать не стану.

Француз кивнул.

— Понял, князь. Буду держаться в тени. Как всегда. Если один из твоих троих уедет со двора — узнаю, куда и к кому.

Следом за танкистом Тимоха привёл Никифорова.

Урядник вошёл, остановился у порога, стянул папаху. Смотрел настороженно — понимал, что в такой час к чаю не зовут.

— Садись, Ефим Данилыч. Дело короткое.

Он опустился на краешек табурета, спину держал прямо.

— Есть у меня подозрение, — начал я, тщательно подбирая слова, — что кто-то из моих общинников имеет интересы на стороне, которые совсем не соответствуют моим целям и планам. Кто — не знаю. Потому от тебя вот что нужно. На сутки-двое установи тихий пригляд за всеми, кто отлучается с территории. Кто вышел, куда, надолго ли, когда воротился. Выбери среди своих парней несколько смышлёных, чтобы можно было, если что, отправить следом. Но тихо.

Никифоров нахмурился, однако допытываться не стал. Приказ был озвучен, а что, зачем и почему — не его дело.

— Мимо постов, ваше сиятельство, мышь не проскочит, — ответил ровно. — Это я вам точно говорю. Слово даю. Подходящих ребят тоже подберу. Таких, которые тенью за кем надо всю дорогу пройдут. Один вопрос… Кто-то в особом внимании? Или все одинаково интересны вашему сиятельству?

— Все интересны, — ответил я после короткой паузы, — даже те, кто на первый взгляд кажутся надёжными и безобидными.

Решил не говорить семёновцу про троицу подозреваемых. Тимоха прав, так надёжнее. Точно не упустят. А Гастон как раз будет присматривать конкретно за Михаилом, Петром и Ерёмой.

— Уяснил. — Урядник поднялся, нахлобучил папаху. — Выполним всё в лучшем виде, Павел Александрович.

Он вышел. Я откинулся на спинку кресла, потёр глаза. Усталость стала совсем невыносимой. Посмотрел на вахмистра. Тот тоже выглядел не сказать что очень бодро. Всё-таки он ещё не до конца восстановил силы.

— Тимофей, ступай отдыхать. Как говорится, утро вечера мудренее.

Вахмистр кивнул, пожелал мне доброй ночи и двинул на выход. Уже возле самой двери я его окликнул.

— Погоди. По пути загляни к Вере Николаевне. Передай — прошу пожаловать ко мне, есть разговор. Срочный.

Тимоха приподнял бровь, однако спрашивать ничего не стал. Кивнул и вышел.

Я остался один. Подошёл к окну. Ну что ж. Теперь, когда вопросы с Бао и поимкой крысы начали решаться, пора и свадьбой озаботиться.

Глава 18

Вера Николаевна явилась минут через двадцать после того, как ушёл вахмистр. Постучала, дождалась разрешения, вошла. Несмотря на позднее время, выглядела она исключительно, будто сейчас не время отходить ко сну, а самый разгар дня. Платье сидит идеально, волосы уложены, шаль на плечах. За всё время знакомства я ни разу не видел княгиню растрёпанной или в домашнем. Иногда закрадывалась мысль, что она вообще не ложится спать.

— Звали, Павел Александрович? Тимофей сказал — срочно.

Шаховская остановилась у порога, глянула на стол. Заметила грязные чашки, чайник, которые ещё не убрали, чуть нахмурилась. Думаю, кому-то из женщин прилетит за нерасторопность. Князь спать собирается, а у него в комнате бардак.

— Присаживайтесь, Вера Николаевна. — Я вышел из-за стола, указал княгине на стул.

Она прошла, аккуратно устроилась на краешке. Спина прямая, руки сложены на коленях. Приготовилась слушать.

А я вдруг понял, что не знаю, с чего начать. Потом решил не ходить вокруг да около и рубанул как есть.

— Жениться надумал, Вера Николаевна. Хочу, чтобы вы занялись подготовкой, и как можно быстрее. Организовали всё. Шикарной свадьбы не надо, пусть всё будет скромно.

Шаховская даже бровью не повела.

— Поздравляю, — произнесла она спокойно. — Позвольте узнать, кому выпала честь стать княгиней Арсеньевой?

— Манью.

Несколько секунд Вера Николаевна молча меня разглядывала. Пыталась понять — шутит князь или ещё не отошёл от вчерашнего загула.

— Павел Александрович, — начала она осторожно. — Если это из-за гостиницы… Я понимаю. Вы человек чести и полагаете, что обязаны…

— Гостиница тут ни при чём, — махнул я рукой. — Ничего непозволительного между нами не произошло.

— Верю, — кивнула Шаховская без малейшей заминки. — Тогда почему?

— Влюбился.

Сказал — и сам удивился, как легко это вышло. Чисто теоретически соврал, чтобы не говорить правду, а по факту, получается, это было почти искренне.

Тут вот в чём проблема. Я понятия не имею, как оно чувствуется, любовь эта. Не приходилось прежде ни с чем подобным сталкиваться. Все женщины были для меня проходящим вариантом, ни одна не цепляла. Так что чёрт его знает, может, реально влюбился, и у меня вот такая странная любовь. Несомненно одно: Манью мне не безразлична. Даже наоборот. Очень интересна.

— Влюбились, — повторила княгиня и стала до ужаса похожа на доктора, который сомневается в диагнозе.

Она помолчала, разгладила складку на юбке. Потом подняла на меня взгляд.

— Павел Александрович, выслушайте, не перебивайте. Вы — последний Арсеньев. Всё, ради чего ваш батюшка жизнь отдал, теперь в вас одном. И в ваших детях. — Шаховская покачала легонько головой. — А кто Манью? Внучка китайского травника. Без роду, без имени, без приданого.

Насчёт приданого Вера Николаевна, конечно, сильно заблуждалась. Однако сказать это вслух я не мог.

— Некрещёная,