Маньчжурский гамбит. Книга седьмая - Павел Барчук

— продолжала княгиня. — Нрав такой, что упаси господи. При людях вам дерзит, голос повышает. А после вчерашнего… — Она поморщилась. — И дело даже не в том, что она с вами в гостиницу поехала. Говорят, на приёме эта девушка пила вино наравне с вами. А когда вы там… танцы организовали, активно поддерживала.

— Вы ей сами своё колье надели, — напомнил я. — На приём.

— Надела. — Шаховская кивнула. — И не жалею. Одеть девицу так, чтобы она не посрамила нашу общину, — одно. Поддержать ваш выбор — совсем другое. И снова напомню, Павел Александрович, она по вере вам совсем не подходит. Я не уверена, что, даже если Манью согласится креститься, ей это позволит церковь.

— Окрестим. Это я решу.

— А вы уверены, что она не устроит очередной скандал? — Княгиня чуть склонила голову. — Вы у неё самой спрашивали?

Я молчал, ничего не говорил в ответ. Про веру как раз, если честно, забыл напрочь. А у нас выходит та же ситуация, что и у Тимохи. Придётся невесте переходить в православие. По-другому никак.

Шаховская по моему молчанию всё поняла.

— Не спрашивали, значит… Но при этом всё равно крепки в своих намерениях?

— Всё равно.

Повисла пауза. Княгиня долго смотрела мне в лицо, будто искала там что-то. Потом вздохнула и поднялась.

— Воля ваша, князь. Прикажете готовить — приготовлю. Всё сделаю как положено, стыдиться не придётся. Но радость, уж простите, изображать не буду.

— Хорошо, всё понимаю. И не требую. Главное, чтобы свадьба состоялась побыстрее. Сколько понадобится времени на подготовку?

— Не знаю, — честно ответила Шаховская. — Надо всё продумать, посчитать. Завтра утром вам скажу.

Я поблагодарил Веру Николаевну и отпустил её отдыхать. Она вышла, дверь притворила тихо, без хлопка.

После ухода Шаховской суетиться не стал, выждал минут десять. Этот взгляд, брошенный на грязные чашки, был не случайным, точно сейчас кого-нибудь пришлёт. Так и вышло. В дверь тихонько поскреблись, створка приоткрылась, и в комнату бочком протиснулась одна из женщин, что помогают Арине на кухне. Немолодая, в сером платке, повязанном под самый подбородок. Имени её я так и не запомнил, хотя видел каждый день.

— Простите, ваше сиятельство, — смущённо извинилась она. — Разрешите прибрать посуду?

Я сделал жест рукой, разрешая кухарке заняться порученным делом. Она метнулась к столу, шустро собрала чашки, чайник, смахнула со стола крошки. Суетилась, а сама то и дело косилась в мою сторону. Видимо, Вера Николаевна успела высказать кухонной братии всё, что думает о порядке в княжеских покоях.

— Ступай, — кивнул я женщине, когда всё было закончено. — И спасибо.

Она ещё раз извинилась, поклонилась и выскользнула за дверь.

Подождал, пока её шаги стихнут на лестнице. Потом подошёл к сейфу.

Меморандум лежал там, где я его оставил. В кожаном свёртке, рядом с ларцом, в котором хранились нефритовые печати Чжан Жуна. Два скреплённых листа плотной бумаги. Текст машинописный, ровными столбцами: справа китайский, слева японский, строка в строку. В нижнем углу — круглый оттиск с хризантемой. Регистрационный штемпель консульской канцелярии.

Имелась ещё одна копия. Та, которую Манью переписала от руки в ночь, когда мы вскрыли тайник Хлынова. Штемпель девчонка перерисовала, как смогла, — сходство так себе. Зато текст слово в слово, знак в знак.

Её в сейфе я не держал. Старое правило из прошлой жизни: никогда не складывай все яйца в одну корзину. Рукописный экземпляр остался в тоннеле, в нише, которую Осеев выдолбил под золото.

Вытащил документ, закрыл сейф, повернул ключ. Затем вышел в коридор и направился к комнате Михаила.

Только из-под двери в дальнем конце коридора пробивалась узкая полоска света. Это как раз спальня Манджгаладзе, аккурат напротив комнаты Манью. Грузин вообще редко ложится раньше полуночи — читает, пишет, стихи сочиняет. Чёрт его знает. А может, строчит доносы губернатору.

Возле спальни китаянки я невольно замедлил шаг. Прислушался.

Тишина.

Ни шороха, ни скрипа.

И вот это, признаться, пугало больше всего. Когда Манью шипит, дерзит и хлопает дверями — всё нормально, жизнь идёт своим чередом. А вот когда девчонка затихает… Как бы опять какой-то ерунды не придумала. Чтобы избавиться от очередного жениха. Вообще, надо сказать, девица у нас прямо нарасхват. Столько желающих на ней жениться — закачаешься.

Постоял ещё пару секунд, покачал головой, затем подошёл к двери Михаила и тихонько постучал.

— Войдите, — отозвался он сразу.

Грузин сидел за столом при керосиновой лампе. Перед ним лежала раскрытая книга, рядом — стопка исписанных листов. Увидев меня, Михаил поднялся. Даже ночью, в собственной комнате, он держался так, будто находился на светском приёме. Рубашка застёгнута на все пуговицы, жилет, волосы аккуратно зачёсаны.

— Павел? — удивился князь. — Что-то случилось? Час поздний.

— Не случилось, не беспокойтесь. Просто нужна ваша помощь, Михаил. Причём именно ваша.

Прикрыл за собой дверь, прошёл к столу и положил перед грузином меморандум.

— Прочтите, будьте добры.

Михаил вопросительно глянул на меня, но спрашивать ничего не стал. Сел обратно, придвинул лампу поближе.

Сначала читал спокойно. Скользнул взглядом по первым строчкам, чуть нахмурился. Потом вдруг замер. Вернулся к началу. Перечитал. Пальцы, лежавшие на краю листа, едва заметно напряглись.

Дальше Манджгаладзе читал уже медленно. Очень медленно. Слово за словом. Дошёл до конца, задержал взгляд на оттиске штемпеля. Потом осторожно, будто бумага могла обжечь, отодвинул её и поднял на меня взгляд.

— Павел… Вы понимаете, что это такое?

— В общих чертах, — пожал я плечами. — Потому и пришёл к вам. Хочу услышать от человека, который в этих иероглифах разбирается.

— Это соглашение. — Михаил понизил голос, хотя в комнате, кроме нас, никого не было. — Между маршалом Чжан Цзолинем и японским консулом Очиаи. Оружие, заём… И плата за них. — Он ткнул пальцем в одну из строк. — Вот здесь. Жизнь Чжан Жуна. Если эта бумага подлинная…

— Копия, — поправил я. — Но канцелярская.

— Понятно… — Грузин провёл ладонью по волосам. — Откуда она у вас, Павел?

— Попала в руки совершенно случайно. — Я небрежно повёл плечом, будто речь идёт о сущем пустяке. — Долгая история, не буду вас отягощать, время позднее. Мне нужно было понять главное. Насколько эта бумажка действительно важна. А то, может, я зря над ней трясусь.

Михаил посмотрел на меня так, будто я поинтересовался, насколько опасен заряженный маузер, приставленный к виску.

— Важна? — переспросил он. — Павел, за такую бумагу убивают. Не раздумывая. Попадёт к врагам маршала — Цзолиню конец. А если к самому маршалу… Конец тому, у кого её найдут. То есть вам.

— Вот как. — Я задумчиво потёр подбородок, изобразил озабоченность.