Остывший пепел прорастает цветами вишни - Александр Петрович Нетылев

Фея-Бабочка хотела было ответить, но госпожа Фенфанг жестом прервала её и продолжила свой рассказ:

— В те времена у неё был возлюбленный. Бедный поэт из простой семьи. Он не имел амбиций, не имел большого дохода или воинской славы. Но он говорил красивые слова и воспевал её красоту, отчего её сердце билось чаще, а душа возносилась в небесные выси. Он говорил ей о том, что их любовь вечна, и о том, что истинная любовь преодолеет все.

Госпожа Фенфанг прикрыла глаза. И если бы Инь Аосянь знала её чуть хуже, то подумала бы, что хозяйка дома удовольствий скрывает наворачивающиеся слезы.

— Напуганная перспективой разлуки с любимым и брака с богатеем, она однажды сбежала из поместья под покровом ночи. На ночных улицах Лицзяна они с поэтом встретились и поклялись друг другу всегда быть вместе. Время тогда было спокойнее, чем сейчас, и выбраться за городскую стену не составило труда. Они поселились в деревне и недолгое время были счастливы…

Она грустно улыбнулась:

— Очень недолгое. Постепенно денег начало не хватать. Привыкшая жить в достатке, бывшая барышня Нань не знала раньше, что такое голод. А её избранник… Он мог кое-как обеспечить себя. Но лишь себя одного. Еще хуже все стало, когда она родила ребенка.

Госпожа Фенфанг выдохнула, и сейчас, когда она заговорила о ребенке, Аосянь вдруг поняла, что рядом с ней сидит не безжалостный демон, не паучиха, в чьих сетях она барахталась последние дни, а такая же женщина, как и она сама.

— Он не прожил и месяца. А после его смерти она поняла, что так продолжаться не может. Она попыталась вернуться в родное поместье. Она даже добилась встречи с министром Нань. Но он лишь посмотрел ей в глаза и сказал, что его дочь год как умерла.

Смешок, который издала хозяйка дома удовольствий, прозвучал немного истерически.

— Год как умерла! Сейчас это так смешно звучит! Почему это так смешно звучит?

Ответа не было. Аосянь не знала, что сказать. В первый момент поразилась она жестокости мира смертных, где даже родной отец может предать свою дочь…

А затем она вспомнила Чанмина. Ведь разве не то же самое, по сути дела, сказал наследник Светил? Аосянь умела читать между строк.

«Для нас для всех ты умерла»

А между тем, госпожа Фенфанг продолжала свой печальный рассказ:

— Всего лишь день не было её дома, но за этот день все решилось. Вернувшись домой, она обнаружила незнакомых мужчин. Мужчин, которым продал её её возлюбленный.

Хозяйка дома удовольствий отвернулась, будто вдруг глубоко заинтересовал её затейливый узор на курильнице для благовоний.

— Ты уже несколько дней здесь, милочка, и все это время твоя девственность хранится для особого клиента. Ей такой роскоши не досталось: ей было нечего терять. Её изнасиловали четверо в первый же день. Но она не сломалась. Она училась. Училась жить по-новому. Ублажать мужчин. Понимать их желания. Разбираться в них. Управлять ими. Именно этот навык позволил ей со временем подняться. Быть на вершине горы из грязи, в которую обрушила её любовь.

— Но как звали эту девушку? — спросила вдруг Аосянь, — Её ведь звали Нань Фенфанг. Я права?

Госпожа Фенфанг посмотрела на неё и усмехнулась:

— Нет. Неправа.

И прежде, чем Аосянь успела уличить ее в притворстве, добавила:

— Многие из девушек, когда оказываются здесь, берут себе псевдоним. На самом деле, я удивлена, что ты не попыталась этого сделать: как раз таким гордячкам это особенно свойственно. Они думают, что скрывая свое настоящее имя, проводят черту между собой и тем, чем вынуждены заниматься. Но только это ложь. Со временем маска прирастает к лицу. И со временем ты уже не можешь вспомнить, как звали тебя прежде.

Она пожала плечами с демонстративным безразличием:

— Барышня Нань давно мертва. В этом покойный министр был совершенно прав. А госпожа Фенфанг… Однажды она встретила своего несостоявшегося мужа и его супругу. Они смеялись. Улыбались. Не представляя себе, через какой ужас ей пришлось пройти, чтобы стать той, кем она стала.

— Вы сожалеете, — сказала Аосянь, — О том, что доверились подлецу. Так же, как это сделала я.

Госпожа Фенфанг кивнула:

— Да. Я сожалею. Я была наивной дурочкой. Потому я и хочу предостеречь тебя от повторения моих ошибок. Слова могут быть красивы, но они лишь ветер. Когда земля под тобой разверзнется, ты не сможешь удержаться за ветер; ты схватишь его рукой и упадешь.

Теперь она смотрела прямо. И взгляд её не был взглядом безжалостной хозяйки публичного дома; это был взгляд усталой и настрадавшейся женщины.

— Ты можешь удержаться лишь за то, что имеет вес. Лишь этому ты можешь доверять. Серебро в карманах богача имеет вес. Нефрит на груди чиновника имеет вес. Железо в руках солдата имеет вес. А чувства… чувства веса не имеют.

На какие-то секунды неподдельная боль в голосе женщины показалась источником мудрости, — мудрости, что приходит через страдания.

Но уже в следующий момент Бог Войны нашла подходящие слова возражения:

— Сам по себе вес не удержит вас от падения. Мечи не защищают, защищают люди. Таблички чиновников не принимают решений: их тоже принимают люди. Без человека, без его сердца, его разума, его чести… его чувств! Без всего этого и серебро, и нефрит, и железо — лишь бесполезный груз. Который не удержит вас от падения, а лишь утянет на дно.

Хозяйка дома удовольствий улыбнулась прежней хищной улыбкой. Похоже было, что выговорившись, она почувствовала себя лучше.

— Ты понимаешь это. Это хорошо. Но ты не понимаешь другого. Если все, что он предлагает, это невесомый ветер, то говорит это в первую очередь о человеке. Ты говоришь, что мы с тобой доверились подлецам. Но главный наш грех не в этом. Главный наш грех в том, что мы доверились слабакам. Людям, неспособным позаботиться ни о себе, ни о других. И не потому что им не повезло родиться в богатой семье, совсем нет. Бедняк — это не о деньгах, это о характере. Даже если таким людям улыбается удача, в конечном счете они теряют все, что получили, — а расплачиваться за это нам, женщинам.

Она пожала плечами:

— Умение разбираться в мужчинах приходит только с опытом, милочка. У тебя его нет. Поэтому сейчас лучше доверься старой шлюхе и прислушайся к ее суждению.

Аосянь слегка покраснела, вспомнив, какое слово сама же употребила в запале. Сейчас, зная историю госпожи Фенфанг, она уже не желала унизить и оскорбить её.

Хотя и все еще не могла с ней согласиться.

— И что