Бывший - все сложно - Ольга Тимофеева

Знаю.

Но не отвечаю. Смотрю на его руки – широкие, с царапиной у основания большого пальца.

Поднимаю глаза и замираем оба, когда встречаемся взглядами. Тяжелыми, осторожными, как по льду с ним идем.

А для меня это окончательно навсегда остаться одной. Потому что если Никита, как папа появится в жизни Бори, то другого мужчину он просто не примет.

Разве что Самсонов опять куда-то сбежит.

– Я ничего не сказал про это, но мы с ним много говорили… про отношения, про мальчиков и девочек.

– Ему пять, Самсонов.

– Даже в пять мужчине надо это с кем-то обсудить. Он захотел со мной.

– И что он говорил про девочек?

– Ну, у него там подружки.

Усмехаюсь и отхожу к окну. Смотрю в полумрак городской. С Олегом он так не спешил откровенничать. Но Олег и одергивал его постоянно.

– И чему ты его учишь? Что все женщины врут?

– Кир… – подходит ко мне со спины.

Обнимает аккуратно. Как укрывает теплом у лопаток, у шеи.

– Не надо, Самсонов.

Он все равно ныряет в мои волосы.

– Хорошо, не буду, – шепчет, проталкивая слова под кожу. И крепче обнимает. – У тебя все в порядке или нужна помощь?

– Надо, чтобы ты ушел.

Вздыхает шумно.

– Хорошо, – и отпускает. – Хочешь, чтобы ушел, уйду. Не затягивай только.

Сама разберусь.

– Мы и так много времени потеряли.

– Это был твой выбор.

– Да. Я ошибся. Прилетело за это очень сильно. Больше я не хочу так. Боря тянется ко мне. Я в мыслях его уже тоже называю сыном. Я виноват, да. Но наказывая так меня, ты наказываешь и его.

Самсонов уходит, а я заглядываю в комнату к Боре.

Он дышит ровно, во сне как будто улыбается, будто опять тянет "акулу" к берегу.

Самсонов… Вывернет же, что я Борю наказываю…

Я возвращаюсь на кухню, убираю рыбу в тарелку, завтра пожарю. Неплохо наловили, в общем-то. По-хорошему, и Самсонова надо было бы позвать на жареху. “Командир благодарит экипаж за дисциплину и улов. Вы допущены к следующему выезду".

Возникает в голове мысль такое ему написать, но я ее смакую еще раз в голове и, конечно, не отправляю.

Потом иду к себе в спальню, обнимаю подушку, как будто это чьи-то плечи. В темноте вспоминаю, как его нос уткнулся в мои волосы, как пальцы легли на кожу – теплые, уверенные.

Выгнала, но при этом именно в тот момент как раз и было спокойно и надежно.

Смешно: я столько лет строила стены, а в памяти – только его объятия. Не как штурм, а как плед: накрыли – и перестало дуть из всех углов. Я сворачиваюсь клубком, прислушиваюсь к себе и на удивление не нахожу привычной злости. По привычке всегда хотелось сделать ему больно.

Глава 41. Сложно, когда ребенок уже выбрал себе папу

– Ну что, рыбак, – бужу сына, – пора вставать.

– Ммм, – мычит сонно, – а где Никита?

– Он тебя привез и уехал к себе.

– Тогда я спать.

– Борь, тебе в сад надо, мне – на работу.

– А можно сегодня не идти?

– Нельзя, Борь. Я же тебя не могу одного оставить.

– Мам, – садится, – а можно взять с собой рыбу и показать, что я поймал?

– Нет, Борь, ну куда? Она же уже на кусочки порезана.

– Поспешила, мам.

Смеюсь над ним.

– Давай вставай, пошли зубы чистить.

– А можно поесть?

– В саду поешь.

– Ууу… это долго, я уже хочу.

– Какао с бутербродом будешь?

– Угу.

Хоть так, но встает.

– Мы первую отпустили на удачу. Маленькая была, – рассказывает, на ходу пережевывая. – А потом сом… я думал акула, но Никита сказал – сомик. С усами потому что.

– Про акулу маме не рассказывай, а то "маме" плохо станет.

– Поздно, я уже рассказал, – торжественно сообщает и запивает компотом. – Мы еще прикормку делали. У Никиты секретный карп-клуб. Там взносы есть, но это секретная мужская информация.

– С ума сойти, – наклоняюсь завязать шнурок. – А о чем разговаривали? Кроме карпов.

– Много о чем… – Боря задумывается, как взрослый. – Никита научил костер разжигать.

О боже.

Идет чистить зубы.

– Я тебе покажу потом, – на ходу докрикивает.

– Борь, – заглядываю в ванную, – дома костры нельзя показывать, ты же запалишь что-нибудь.

Он кивает, а я не понимаю с чем он соглашается.

– Мам, ну, ты как маленькая, – вытирает лицо полотенцем и выходит. – Костры в лесу зажигают, а не в квартире.

– Надеюсь, что ты это знаешь и помнишь.

– Конечно. Я же не маленький.

Усмехаюсь и подаю ему куртку.

– Про что еще говорили? – помогаю надеть.

– Про девочек в саду, – обувается и выходит в коридор, я за ним, закрываю дверь.

– Понятно.

– Никита сказал, что любит тебя.

– Что сказал?

– Ну, ты ему нравишься. Это же то же самое, что любит? А еще он спросил, что ты любишь. Я сказал – чтобы не мусорили. Правильно?

– Правильно, – роняю улыбку. – И все?

– Ну… еще он знает моего папу, – выстреливает как ни в чем не бывало. – И папа жив.

– Он сказал, что знает твоего папу?

Он же обещал...

– Что еще говорил про папу?

– Ну… – Боря ищет слова. – Он сказал, папа тогда поверил в глупость и сделал тебе очень больно. Типа как когда Мирон врет, что он с Ксюшей гулял, а ты веришь и больше с Ксюшей не дружишь.

Чего?! Мирон, Ксюша… я уже путаюсь, кто там кому что сказал..

– А это неправда! Вот так и взрослые. Папа дурак был. Но теперь старается. Сильно.

Старается, значит.

Я дышу. Вдох – считай до трех. Выдох – считай до пяти.

– Понятно, интересные у вас философские беседы.

– Мам, а ты знала, что папа жив? – идет рядом и смотрит на меня в упор. Не спрятаться сейчас от его взглядов.

– Я… – проглатываю нож со злостью внутри. – Я знала.

– Я хочу папу, – вдруг очень тихо. – Но такого, как Никита. Если он будет, как Олег