Застенчивый монстр - Натали Рик

— Савва, ты что творишь? — я хватаюсь за ручку двери. — Останови машину! Куда ты меня везешь?

Он молчит. Челюсти сжаты так, что, кажется, сейчас послышится хруст зубов. На мои вопросы — только тяжелое, прерывистое дыхание и спидометр, стрелка которого переваливает за сто двадцать.

Пейзаж за окном становится всё более мрачным. Жилые дома исчезают, уступая место густому подлеску и глухим заборам. В какой-то момент мы сворачиваем на узкую, разбитую дорогу. Свет фар выхватывает из темноты массивную железную арку и черную вывеску, от которой у меня внутри всё леденеет.

«Городское кладбище № 4».

— Ты совсем свихнулся? — шепчу я, чувствуя, как по спине пробегает волна холодного пота. — Савелий, это не смешно. Хватит!

Но он не останавливается. Машина медленно едет между бесконечных рядов могил. В свете фар ритуальные венки с их искусственными, ядовито-яркими цветами выглядят как жуткие существа, затаившиеся у дороги. Тени от крестов и памятников удлиняются, перечеркивая капот машины черными полосами. Здесь царит такая тишина, что кажется, будто мы единственные живые существа во всей вселенной.

Наконец, в самом дальнем углу, у невысокой кованой ограды, поросшей плющом, он резко тормозит. Двигатель глохнет, и тишина обрушивается на нас целиком, будто бетонная плита.

Савелий выключает фары, погружая нас в абсолютный мрак, разбавляемый лишь бледным светом луны.

— Выходи, — коротко произносит он, даже не глядя в мою сторону.

— Я никуда не пойду с тобой на кладбище ночью! — мой голос дрожит, и я этого даже не скрываю.

Савва поворачивается ко мне. В его глазах больше нет ярости. Там только выжженная, бесконечная пустота.

Он безмолвно открывает дверь своей стороны.

— Идем — идем. Я покажу тебе твоё альтернативное будущее.

Я медлю. Оторопело наблюдаю в лобовое стекло за тем, как Савелий останавливается спиной к машине и терпеливо ждёт. Минута. Две. Наконец, моя рука несмело тянется к ручке двери, раздается мягкий щелчок. На ватных ногах выхожу из машины, и они тут же вязнут в высокой и давно некошеной траве.

В полумраке видно, как Савва наклоняется и скидывает с ограждения цепочку. Порыв холодного воздуха игриво путается в волосах и щекочет прядями в лицо, словно хозяин этого места заинтересован визитом поздних незваных гостей.

Савелий молча включает фонарик на телефоне. Холодный белый луч тут же выхватывает в фокус скромную, но вполне ухоженную могилу. Здесь не пестрит обилие красок, только белые искусственные орхидеи и засохший букет нежно — розовых роз.

Внутренности покрываются тонкой корочкой хрустящего льда. Не то, чтобы я боюсь подобных мест. Но не ночью. Не при данных обстоятельствах.

Луч от фонаря медленно поднимается вверх, обнимая безжизненным светом холодный серый камень могильной плиты, с которой на меня смотрит молодая и робко улыбающаяся девочка с двумя красивыми косами золотисто — пшеничного цвета. С трудом проталкиваю плотный комок в горле и скольжу взглядом вниз, туда, где висит черная квадратная табличка.

«Павлова Ирина Александровна 24. 09. 2005 — 20. 09. 2024».

— Кто это? — практически беззвучно бормочу, боясь потревожить покой незнакомки.

— Это твоя гипотетическая соседка, — хлестко отвечает Савелий, даже не пытаясь скрасить углы. — Ты могла бы лежать вот тут, — двигает фонариком влево, указывая на клочок пустующего места справа. — Ну, или вон там, — задумчиво пожимает плечами, устремляя пустой взор куда-то назад.

— Савва, кто это? — повторяю с нажимом, ощущая, как мои плечи начинают трястись. То ли от холода, то ли от лопнувших нервов.

Савелий негромко вздыхает, опускается на низкую, скрипнувшую под его весом, лавочку, и достает из кармана пачку сигарет…

— 47 —

Савелий чиркает зажигалкой. Вспышка на мгновение выхватывает его лицо — осунувшееся, серое, с заметными тенями под глазами. Он глубоко затягивается, и кончик сигареты разгорается алым углем, напоминая о полыхающем пожаре, от которого мы только что бежали.

Он молчит долго. Тишина кладбища давит на перепонки, прерываемая лишь далеким уханьем совы и шорохом сухой травы. Наконец, он выпускает густую струю дыма, которая тут же растворяется в ночном ледяном воздухе.

— Её звали Ира, — начинает Савва негромко, голос его звучит так, будто он продирается сквозь наждачную бумагу. — Пару лет назад она стала «проектом» Чумного Доктора. Помнишь того парня, который вытаскивал девчонок из огня?

— Денис, — коротко киваю я, прекрасно понимая, что анонимность масок более не имеет смысла.

Он кивает на портрет светловолосой лучистой девочки.

— Она была... чистой. Училась в консерватории, на скрипке играла. Знаешь, такая типичная «тургеневская девушка», которая верит в вечную любовь и в то, что добро всегда побеждает. Чумному Доктору тогда выпало задание на сезон: «Невинность». Ему нужна была девственница, причем такая, которую не нужно ломать силой. Нужен был высший пилотаж — добровольная сдача.

Савелий стряхивает пепел прямо на сухую землю. Его сосредоточенный хмурый взгляд прикован к датам на плите, куда сама я стараюсь не смотреть.

— Он нашел её у входа в универ. Она шла со скрипичным футляром, такая легкая, нелюдимая. Ни подруг, ни шумных компаний. Идеальная мишень. Доктор не стал нападать в подворотне. Он стал её «загадочным другом» в сети. Месяцы переписки, разговоры о Шостаковиче, о душе, о смысле боли. Он создал для неё идеальный мир, в котором был единственным, кто её понимает.

Меня снова начинает мелко трясти. Обхватываю себя за плечи, неровной походкой приближаясь к скамейке, и осторожно опускаюсь рядом с Савелием, уставившись пустым взглядом на искусственный белый цветок, торчащий из бугорка земли.

— Она влюбилась не в человека, Мила. Она влюбилась в ту иллюзию, которую он ей скормил.

— Прямо, как ты мне? — не в силах сдержать укор и едкий смешок.

Савва на мгновение замолкает, но пропускает мой комментарий.

— И когда он пригласил её на «закрытый вечер», чтобы наконец встретиться вживую... она полетела туда, как мотылек на огонь, — с тяжелым вздохом делает очередную затяжку и выпускает в темноту неба густой серый дым. — Только в Клубе она увидела маску вместо лица. Испугалась? Конечно. Хотела уйти после первой же ночи? Да. Но якорь уже был заброшен. Она любила его, понимаешь? Точнее, не его, а его отношение к себе, как она полагала, искреннее. Даже, не видя его лица. Даже когда он начал вовлекать её в игры, она оправдывала его. Думала, что это его «темная сторона», которую она, святая душа, обязательно исцелит.

Савелий с силой прокручивает между пальцев окурок, стряхивая на землю рыжие искры и туша остатки прямо подушечками.

— Она была похожа на