Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

а полный перевод, в нем лишь несколько кратких пропусков и – никаких интерполяций. Переписчики, правда, поместили в Лицевой летописный свод и текст краткой, более старой версии Троянской истории, но не изъяли ничего из истории Гвидо, чтобы освободить место.

В Лицевом летописном своде Троянская история отмечала переход от империи греков (эллинистических царств) к Римской империи в рамках теории четырех монархий из пророчества Даниила. Составители свода, однако, не вставили никакого собственного текста, чтобы обозначить этот переход. Предполагалось, что читатель знаком с ветхозаветной схемой. Текст перевода не был христианизирован, хотя его и поместили к общий контекст всемирной истории, и в нем не было иных отсылок к христианству, кроме тех, которые были в оригинале Гвидо, а их совсем немного.

На Руси выбрали для перевода литературное произведение, рыцарский роман, созданный в XII веке во Франции, ведь история Гвидо была адаптацией сочинения Бенуа де Сен-Мора. Труд Бенуа принадлежал к группе старофранцузских романов античного цикла – историй Трои, Фив, Юлия Цезаря и Александра Великого. Они, вероятно, не так хорошо известны современным читателям, как поэмы артуровского цикла, сочиненные Кретьеном де Труа и другими авторами, но в Средние века были столь же популярны, а на Западе тоже часто воспринимались как часть всемирной истории. Французский вариант Троянской истории был сокращен, адаптирован и изложен на латыни в конце XIII века сицилийским судьей Гвидо делле Колонне, принадлежавшим к городской элите Мессины. Гвидо оказался свидетелем масштабного восстания против Анжуйской династии, известного как Сицилийская вечерня. Он был важным автором, ведь его лирическая поэзия заслужила похвалу самого Данте, а «Историю Трои» перевели почти на все европейские языки. Его повествование было не таким очевидно «рыцарским», как французский прототип, но, по сути, это все еще была типичная средневековая история храбрых рыцарей, королей, добродетельных и не очень, и служивших им воинов, героев и предателей.

Появление русского перевода и включение сицилийского повествования о Трое в Лицевой свод не вписываются в традиционные представления о русской культуре XVI века. Предполагается, что русская культура того периода была по сути своей религиозной, и в этом ученые правы. Проблема лишь в степени. Тот же вопрос можно задать применительно и к Западной Европе, хотя здесь ситуацию легче описать и понять благодаря множеству опубликованных исследований и источников. Тем не менее нужно признать, что в России XVI века было место для «светской» или, как ее тогда называли, «мирской» истории. Это отчетливо видно в комментарии Тучкова о славе троянских героев. Те, несомненно, заслуживали славу, но христианские святые заслуживали ее в гораздо большей степени. Иван Грозный и в своей цитате из истории Александра, и в отсылке к Энею и Антенору, спрятанной среди множества христианских комментариев, подтвердил то же самое. Христианская традиция, несомненно, была выше любой мирской литературы, но для последней существовало место.

Другой проблемой восприятия русской культуры данного периода является распространенное мнение, что отказ от унии с Римом после Флорентийского собора означал неумолимую враждебность к западной культуре, которую считали католической. Реальная история отношения русских к католической церкви гораздо более сложная. Русские, как и греческие противники унии, отвергали использование католиками опресноков в причастии, исхождение Святого Духа от Сына (filioque) и супрематию папы, но не отказывались от прочих деталей католической практики и культуры. Во время Флорентийского собора присутствовавшие там русские клирики восхитились католическими монастырями и священными мистериями, которые исполняли в церквях Флоренции. Позднее русские вели с папским престолом переговоры о браке великого князя Ивана III с греческой принцессой Зоей Палеолог, которая была в Риме католичкой, хотя и позаботились о том, чтобы она в Москве превратилась в православную княгиню Софью. Еще более поразительным является тот факт, что в 1490‑х годах, чтобы составить полную славянскую Библию, архиепископ Геннадий Новгородский использовал латинский и немецкий текст Библии в качестве основы для переводов книг, которые еще не были доступны на славянском языке. Его группа переводчиков также сделала переводы других католических текстов, которые были включены в «Великие минеи» митрополита Макария – еще одно важное достижение русской, на этот раз церковной, культуры середины XVI века. Вероятно, один из переводчиков группы Геннадия, возможно Дмитрий Герасимов, и перевел «Историю Трои» Гвидо делле Колонне. Русские в то время не принимали культуру Запада и католической церкви, но и не отвергали ее полностью. Они искали темы и сюжеты, которые могли использовать, и находили их.

Что русские сделали с текстом Гвидо – предмет изучения и размышления. Иллюстрации к Лицевому летописному своду показывают греков и троянцев в русской одежде и доспехах, а советы царей с воинами напоминают изображения боярской думы в томах свода, посвященных русской истории. В то же самое время на протяжении всего повествования встречаются древние святыни и храмы Аполлона и других богов, и на иллюстрациях они изображены в виде статуй обнаженных богов и богинь. Русские явно знали о древнем язычестве и от Гвидо, и из обличений греческих отцов церкви и изобразили язычников как часть истории, точно так же как и сам Гвидо в своем сочинении. О некоторых язычниках стоило почитать, и, как заметил Иван Грозный, из этих сочинений можно узнать об обязанностях правителей. А из истории Энея можно было узнать о предательстве. Сочинение Гвидо составляло одну сторону двойственной средневековой традиции восприятия Энея на Западе. Средневековые читатели знакомились с «Энеидой», когда учили латынь, но они также были знакомы с позднеантичной традицией, согласно которой Эней и Антенор были жадными и беспринципными изменниками. Гвидо познакомил с этой версией русских читателей. Ни европейцев, ни русских читателей, похоже, не беспокоила мысль о том, что основатель Рима был предателем родного города, однако Иван проявил значительный интерес к измене. Отчасти этот интерес обуславливался разворачивавшейся в то время кодификацией концепта измены в России – процессом, который по сравнению с Францией и Англией запоздал на насколько столетий, однако совсем ненамного по сравнению с Речью Посполитой. Другой причиной возникновения интереса было усиливавшееся противостояние царя и части русской элиты, отразившееся в полемике с князем Андреем Курбским, а позднее – в опричнине. «История Трои» в версии Гвидо предоставила Ивану дополнительный аргумент для его обличений, единственный не происходивший из православной традиции, как ее понимал царь. Повествование Гвидо также дало русским читателям первый опыт знакомства с историческим произведением, которое не было ни Библией, ни византийской всемирной историей Георгия Амартола или другого греческого автора. Не их вина в том, что известная им история Троянской войны, которая, вероятно, и в самом деле имела место, была по большей части вымыслом. Чтобы установить этот факт, потребовались глубокие перемены в европейском понимании истории.

Лицевой летописный свод – произведение культуры русского двора времени Ивана Грозного. С созданием свода история Трои, пришедшая с Сицилии XIII века, стала частью этой придворной культуры. Все люди, которые, как мы знаем, читали текст, причем читали внимательно, принадлежали к политической и социальной элите русского государства и церкви. Первым процитировал «Историю Трои» Гвидо Максим Грек – вероятно, самый важный богослов России XVI века. Максим, несомненно, считал христианство превосходящим мирскую культуру, но он также восхищался католическими монастырями, учением Савонаролы и цитировал «Историю Трои» Гвидо в послании к Федору Карпову – влиятельному придворному и единственному, помимо самого Максима, человеку в России, читавшему Аристотеля. Вторым известным нам читателем был В. М. Тучков, сын боярина, рязанский наместник и дядя противника царя Ивана, князя Андрея Курбского. Третьим был монах Иосиф, наставник наследника русского престола. Последним читателем, о котором мы знаем, был сам царь. К сожалению, мы мало знаем о рукописях «Истории» Гвидо, кроме Лицевого летописного свода, но в начале XVII века у них, несомненно, были читатели. Эти рукописи послужили основой для кратких и более популярных