Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

и поклялся верно служить под попечением митрополита Макария. В начале ноября князь Пронский пытался бежать в Литву с князем М. В. Глинским, дядей царя. Глинский был напуган тем, что ранее, в июне того года, московская толпа убила его брата, князя Юрия Василия Глинского618. Неясно, кого именно он боялся, вероятно своих соперников при дворе, а не самого царя, ведь, как считает большинство историков, семнадцатилетний Иван только начинал править сам. Князь Турунтай-Пронский поклялся не уезжать на службу к польскому королю или любому другому правителю, включая даже астраханского хана, и не переписываться с ними. Он также пообещал делать доброе и не наносить ущерба царю Ивану, великой княгине Анастасии и их детям и сообщать обо всех угрозах царю и его семье. Поручителями за него выступили многочисленные бояре и дворяне619. Похоже, весь этот эпизод стал результатом утраты кланом Глинских влияния при дворе, совпавшей с появлением жалоб на действия князя Пронского в качестве наместника псковского. Во всяком случае, М. В. Глинский не приносил такой присяги в 1547 году или же ее текст не сохранился.

Новой стадией в развитии русских законов относительно преступлений против царя стал Судебник 1550 года. Его составление и принятие совершались на фоне многочисленных нововведений начала правления Ивана Грозного, происходивших одновременно с завоеванием Казани в 1552 году и последующим продвижением армий Ивана вниз по Волге к Астрахани и до самых предгорий Кавказа. В эти годы созывались церковные соборы, земские соборы, собиравшие народ, не ограниченный боярским кругом, были приняты новые законы о местничестве, местном управлении, монастырском землевладении и многих других вопросах, которыми интересовались историки620. Судебник 1550 года привлекал внимание только из‑за постановлений, касавшихся всех этих несомненно важных тем, но закон об убийстве суверена и об измене, отмеченный выше, до сих пор не был исследован, хотя казням людей, которых Иван Грозный называл изменниками, в годы опричнины посвящена обширная литература621. До сих пор неизвестно, откуда взялся этот закон и что он означал. Как мы уже видели, он предписывал смерть за убийство суверена, но в нем не употреблялось слово «измена» и не упоминались другие действия или умышления против правителя, которые перечислены в присягах622.

Те случаи, когда в период между 1547 и 1561 годами от представителей элиты требовали принести присягу на верность, стали результатом династического кризиса 1553 года, вызванного болезнью Ивана и предположительным отказом некоторых бояр признать наследником младенца Дмитрия. Двоюродный брат Ивана, князь Владимир Андреевич Старицкий, поклялся делать добро Ивану, Анастасии и их детям, быть с ним заодно против врагов царя и сообщать любые сведения о желающих царю зла. Самым важным в тот момент было его обещание признать сначала Дмитрия, а после его смерти – Ивана Ивановича наследниками престола. Обещания отличались от обычной присяги в том, что не обязывали князя Владимира не желать зла царю623. Они следовали традиционным формулам, которые впоследствии назовут изменой, с единственным исключением – пунктом о пожелании правителю зла: оно отсутствовало потому, возможно, что было слишком унизительным для человека, все-таки приходившегося царю двоюродным братом.

Присягу снова потребовали только в 1561 году, и одним из присягавших был князь Василий Михайлович Глинский, еще один двоюродный брат царя624. Этот случай – один из нескольких пришедшихся на годы непосредственно перед опричниной625. В апреле 1565 года, впервые в годы опричнины, подобную клятву принес боярин Иван Петрович Яковлев, и вдобавок к уже ставшим обычными обещаниям он поклялся не поддерживать контактов с королем польским и «государевыми изменниками» – очевидно, первое употребление термина в присяге. Яковлев входил в клан Захарьиных, родственников царицы, и имел важную должность при дворе626. В том же году присягу принесли бояре Лев Андреевич Салтыков и князь Василий Семенович Серебряный, не упомянув об измене627. В 1566 году настал черед князей Михаила Ивановича Воротынского, Захария Ивановича Овчин-Плещеева и Ивана Михайловича Охлябинина628. В следующий раз присягу приносили уже после окончания опричнины, в 1571 году: тогда приносили клятвы-поручительства за князей П. И. Барятинского и Ивана Федоровича Мстиславского, а сам Мстиславский приносил присягу. Князья не должны были уезжать на службу к крымскому хану, османскому султану или великому князю литовскому, натравливать последних на Ивана и переписываться с ними в ущерб царю629. Последней присягой такого типа стала клятва, принесенная в 1581 году князем Мстиславским и его сыновьями: не уезжать на службу к другим суверенам, а также не творить «лиха и измены»630. Не во всех перечисленных присягах употреблялось слово «измена», но большая их часть упоминала действия, которые считались изменой, согласно закону и обычаю, в частности контакт с иностранными врагами и пожелания царю зла. В других документах и нарративных источниках подобные обвинения высказаны еще более отчетливо, например применительно к Новгороду в 1570 году: дело, повлекшее за собой наибольшее количество казней и конфискации имущества за период опричнины631. После смерти Ивана Грозного индивидуальных присяг больше не было. Ни царь Федор, ни Борис Годунов их не требовали.

Неясно, приносили ли бояре и остальное население общую присягу при восшествии Федора на престол. Составленные при избрании Бориса документы включали в себя присягу народа – быть верным Борису, желать ему добра и объединиться против любого «изменника» новому царю632. Клятва верности, которую принесли подданные 15 сентября 1598 года, через несколько недель после коронации царя Бориса, включала несколько специфических обещаний: не искать другого правителя, а среди уже ставших обычными устремлений делать добро и не делать зла (в том числе при помощи яда или колдовства) присутствовало и обещание противостоять «измене» и доносить о ней633. Как мы увидим, эта формула станет стандартной для клятв, приносимых новому царю при его восшествии на престол на протяжении всего XVII века: Лжедмитрию I, Василию Шуйскому, Михаилу Романову и Алексею Михайловичу634. В этом отношении Россия не отличалась от Западной Европы. В средневековой Франции и Англии вассалы и слуги короны клялись в верности. Важным обещанием было не служить монарху-сопернику: эта тема была особенно важна в годы Столетней войны, Войны Роз в Англии и в ходе конфликта короны с Бургундией во Франции. Реформация добавила сложностей, как, например, клятву для подданных королевы Елизаветы в 1558 году, но в ней лишь были заострены уже существовавшие требования635.

В России измена стала серьезным преступлением. Она упоминалась в сводах законов, а ее отвержение стало частью торжественного провозглашения верности новому монарху. За XVI столетие Россия догнала Запад. В таком контексте реакция Ивана на сюжет об Энее из Троянской истории вполне понятна.

Курбский и Эней

Самым важным рассуждением на тему измены от царствования Ивана Грозного было Первое послание царя Курбскому636. Иван провел параллель между изменой Курбского и предательством Энея и Антенора в «Истории», и эта параллель – не просто случайная отсылка. До нее Иван привел серию цитат из Библии и из отцов церкви в защиту своей позиции по отношению к князю-изменнику, а также обосновывал свое мнение при помощи серии примеров из Ветхого Завета, римской, византийской и, наконец, русской истории. Использование исторических примеров, особенно ветхозаветных, было частью античной литературы, унаследованной византийцами, которые активно к ним обращались, когда писали об императорах637. Главным аргументом против Курбского была обязанность повиноваться царю, так как царь был «волен казнить и миловать» своих подданных. Эта вольность обуславливалась установленным Богом мировым порядком, согласно которому в центре мира находился православный