Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

href="ch2-563.xhtml#id575">564. У Гвидо множество описаний советов греческих вождей, а также совета царя Приама с сыновьями и главными воинами. Русский переводчик называл эти встречи «советами» или «совещаниями» либо использовал образованный от существительного глагол. Он никогда не использовал термин «дума» или однокоренной глагол565.

Сложнее было разобраться с многочисленными воинами. Для обозначения воинов Гвидо использовал термин milites, обычное латинское понятие применительно к рыцарям, а его западные переводчики использовали распространенные слова, означавшие рыцарей: cavallieri, ritter и так далее. Иногда Гвидо применял более общие термины – pugnatores или даже bellantes. В этих случаях русский переводчик иногда использовал слово «воин», но в большинстве случаев – понятие «бранные», от слова «брань», означавшее битву или сражение. Этот термин кажется редким. В стандартном словаре средневекового русского языка приведено семь примеров, но шесть из них – прилагательные, характеризующие предметы, и только один – обозначение воинов566. И. И. Срезневский приводит три примера, однако два из них – это прилагательные, применявшиеся к оружию, означавшие «меч / орудие брани». Только один пример имеет отношение к воинам: фраза из Ипатьевской летописи за 1255 год, где воины, «мужи бранные», высказывают свои мнения о кампании против ятвягов своему князю Даниилу Галицкому567. Здесь автор применил прилагательное к людям, однако счел необходимым уточнить, что речь идет о «мужах». В Московской летописи 1497 года и так называемой Уваровской летописи 1518 года этого слова нет, хотя существительное «брань» встречается часто, что не удивительно для текста, полного описаний войн и сражений568. В русском переводе «Истории» Гвидо слово использовалось сотни раз, без уточняющего «мужи», хотя в нарративах, созданных ранее и позднее, оно появлялось редко. Единственные примеры употребления этого слова в России, которые дают словари, обнаруживаются в печатном (сокращенном) переводе труда Гвидо, изданном в 1709 году, и в повести Смутного времени, приписываемой Катыреву-Ростовскому, – одном из сочинений XVII века, которое, как давно уже доказал А. С. Орлов, включает в себя лексику и даже содержание, заимствованные из перевода истории Гвидо569.

Таким образом, переводчик не мог подобрать русское слово, чтобы перевести miles, передав значение «рыцарь». Его затруднение со словом miles или подобными терминами стало результатом эволюции русского общества в конце XV века и позднее. Формирование русской знати, которую с XVIII века называли дворянством, было длительным процессом. Процесс начался в средневековый период, когда воины-землевладельцы были держателями земель и служили князьям, но были немногочисленными. Вплоть до конца XV века большая часть земель по-прежнему находилась в держании у крестьян, единственным господином которых был князь. Частные владения бояр уже сформировались, и у этих бояр были вооруженные слуги, многие из них – с землями в собственности или держании от бояр. Вдобавок князья московские и других земель имели собственные свиты, и у некоторых из приближенных тоже были земли. Помимо этих личных свит, землевладельцы различных уездов составляли местные группы, которые во время войны служили в составе кавалерии, а не в качестве личных слуг правителя. В результате возникало множество групп, объединенных горизонтальными и вертикальными связями; они составляли изменчивую и сложную иерархическую систему. Социальная консолидация землевладельцев-воинов в качестве знати заняла большую часть XVI и XVII веков, а законодательное оформление получила только в XVIII веке570. Спутником незавершенной консолидации была подвижность терминологии. Историки предшествующих поколений выбрали термин «служилые люди», но сейчас предпочитают обозначение «дети боярские». Ни один из терминов не охватывает всего разнообразия, хотя оба встречаются в источниках того периода. Различия в ранге, юридическом статусе, а также наличие местных групп с названиями вроде «рязанские дети боярские» осложняют историкам выбор одного понятия. У переводчика «Истории» Гвидо была та же проблема, что и у историков позднейших эпох, и он решил ее, использовав общее понятие «бранные». Он не использовал ни один из русских терминов, существовавших для обозначения рядовых воинов-землевладельцев, во многом сходных с западными средневековыми рыцарями, и не воспроизвел ни одного из понятий, которыми на Руси обычно обозначали дворян или рыцарей в Польше («шляхта») или в немецких землях («рыцарь» – от немецкого Ritter при посредстве польского rycerz).

Сочинение Гвидо, несомненно, было менее «феодальным» или рыцарственным, нежели поэма Бенуа де Сен-Мора. Как мы уже видели, понятия вроде cortesie не играли почти никакой роли в сицилийской версии. Тем не менее Гвидо включил в книгу XXVII эпизод, в котором Неоптолем, сын Ахилла, был посвящен в рыцари: «greci… Neptholomo decus milicie tradiderunt»571. В русском тексте эта фраза читается как: «Нептолому лепоту воиньства предаша». Сопровождающая текст иллюстрация показывает церемонию, в ходе которой один из греков опоясывает юношу мечом. Такая церемония на Руси была неизвестна572. Если это истолкование иллюстрации верно, то она представляет собой редкую попытку отразить западную идею рыцарства, отсутствующую или очень размытую в тексте. Русский переводчик или по крайней мере один из иллюстраторов знал, что западное рыцарство отличалось от культуры детей боярских, и не пытался соединить одно с другим. Потребуется как минимум столетие, прежде чем российское дворянство станет социальной группой, обладающей самосознанием, и начнет использовать такие термины, как «шляхетство» или «дворянство». До этого привлекательность написанной Гвидо истории Трои заключалась не в изображении западного рыцарства, которое, несомненно, там присутствовало, хотя и в более разбавленном виде по сравнению с французским прототипом.

Один случай адаптации поразителен, хотя он и не является очевидной попыткой русификации текста. В рассуждении об идолопоклонничестве Гвидо называет большую часть богов древности их римскими именами: Марс, Венера, Сатурн и прочие. В переводе боги носят свои греческие имена в формах, обычных для немногочисленных русских упоминаний этих богов, по большей части взятых из сочинений отцов церкви, обличавших язычество: Арес, Афродита, Хронос. Поскольку русский читатель узнал бы эти имена, если бы знал хоть что-нибудь о Древней Греции, такой перевод можно считать формой русификации текста, но при этом переводчик должен был достаточно хорошо знать античную мифологию, чтобы понимать, какие эквиваленты использовать573.

Измена

Переводчик не «русифицировал» историю, однако сделал ее понятной и доступной для читателя, желавшего найти примеры поступков, которым стоило подражать, или действий, от которых стоило воздержаться. Примером, заинтересовавшим очень важного русского читателя, было предательство Энея и Антенора. Их царь Иван Грозный упомянул в Первом послании князю Андрею Курбскому, проведя прямую аналогию между ними и бегством Курбского из русской армии к королю Польши и Литвы Сигизмунду Августу в 1564 году. Иван счел его действия изменой, а самого Курбского назвал предателем, подобным Антенору и Энею. Ссылка Ивана Грозного на историю предательства Энея и Антенора была особенно примечательна и из‑за особого случая уподобления Курбскому, и из‑за эволюции идеи измены: она впервые появилась в русском письменном праве при Иване IV.

Измена была не просто риторической фигурой. Если в России XVI века измена впервые обретала юридическую формулировку, то на Сицилии, во времена юриста Гвидо делле Колонне, она уже была юридическим понятием. Измена императору, crimen laesae majestatis, обнаруживается уже в римском праве. Возможно, она не была правовым понятием для Бенуа де Сен-Мора, потому что понятие измены, во Франции – crimen laesae majestatis (lèse-majesté), не стало там частью права до середины XIII века. Это понятие охватывало попытки убийства короля, восстание и переход на сторону врагов монарха574.

На Сицилии времен Гвидо это преступление вскоре, к 1280‑м годам, появилось в законах Сицилии, а не только империи и упоминается в глоссах Марино да Караманико и других правоведов к Мельфийским конституциям Фридриха II (1231). Марино утверждал, что король Сицилии имел