Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

поведения, в данном случае – предательства. Измена, которую он усмотрел, не была неверностью только лишь монарху, она была изменой всему городу Трое, предательством, приведшим к ее разрушению. Использование царем этого примера обозначает новую стадию в восприятии текста, и она будет детально проанализирована ниже.

Восприятие Иваном сочинения Гвидо как источника примеров проявляется не только в упоминании им Энея и Антенора, но и в другом замечании, которое проливает свет на чтение царем исторических сочинений. За несколько страниц до фразы об Энее Иван пересказал историю своей болезни в 1553 году и предъявил обвинения в том, что некоторые бояре не желали принести присягу его сыну младенцу Дмитрию. В этой связи царь написал: «Понеже бо и во внешних писаниях древних речено есть, но обаче прилично: „Царь бо царю не кланяется; но единому умерши, другий обладает“»525. «Внешними писаниями древними» была «Александрия сербская», отрывок, в котором посол царя персидского Дария обращается к Александру526. Иван без колебаний использовал «внешние» писания, то есть те, что не были библейскими текстами и не относились к прочим христианским сочинениям. Они могли быть не такими глубокими, но в высшей степени полезными. В этом смысле царь был гораздо более позитивно настроен по отношению к античным историям Трои и Александра Великого, нежели Тучков, но, подобно ему, считал их «внешними». Разделение знания на внутреннее и внешнее восходит к христианским авторам эпохи поздней Античности, в том числе свв. Григорию Назианзину и Василию Великому. В славянской православной традиции это различие имело небольшое значение до конца XV века, так как и балканские славяне, и русские, в отличие от византийцев, толком ничего не знали об античной, нехристианской литературе527. Иван входил в число русских авторов XVI века, восстановивших византийскую традицию обращения к сочинениям, не являвшимся христианскими или же наставительными, как к полезным, хотя и «внешним». Максим Грек понимал знание в том же духе528. В послании Федору Карпову, в котором он полемизировал с Николаусом Бюловым относительно западной церкви, Максим привел то же различение. Он критиковал итальянские университеты за то, что они изучают «внешнюю диалектику» вместо «внутренней» философии: «последуют паче внешнему диалектику ведению, неже внутренои церковнои богодарованои философии»529.

Упоминание в сочинении царя Ивана не было последней отсылкой к тексту Гвидо в России. Повесть Гвидо по-прежнему бытовала независимо от Лицевого свода, о чем свидетельствует появление в конце XVI века рукописных копий. Они создавались вне контекста Лицевого свода – например, рукопись из собрания Мазурина (РГАДА), созданная около 1600 года530. Текст Гвидо использовался также для объяснения зодиака автором из Пскова в 1580‑х годах. После Смутного времени составители одного из главных повествований о драматических событиях того периода, «Повести книги сея», обильно заимствовали материал из сочинения Гвидо во время работы над своим трудом, созданным, вероятно, в 1620‑х годах в придворных кругах531. Немногим позднее история Трои также появилась в Есиповской летописи о завоевании Сибири в качестве аналогии для военных действий, предшествовавших взятию казаками Тобольска. Позднее текст Гвидо обычно копировался в сокращенной форме. К сокращенной версии относится и та, что была напечатана в правление Петра I, в июне 1709 года, через несколько дней после Полтавского сражения532.

Темы

Слава и история

Отсылки к «Истории» Гвидо дают много подсказок для понимания текста и его значения для России XVI века. Тучков (а позднее Варлаам) нашли в нем концепцию славы.

В древнерусской литературе слава причиталась прежде всего Богу, хотя святые и даже обычные люди могли обрести ее благодаря добродетели и благочестию. Были и редкие исключения. Одно обнаруживается в «Слове о полку Игореве» XII века: певец Боян касается пальцами струн лиры, но сами струны поют славу князю – «свой вещная пръсти на живая струны въскладаше, они же сами князем славу рокотаху»533. В XIII веке повествования о победах Александра Невского над шведами и ливонскими рыцарями славу тем не менее отдавали Богу. Конечно, воины дивились силе и храбрости Александра, но он вернулся после победоносного сражения на Неве, вознося хвалы Создателю. А во время Ледового побоища на Чудском озере (озере Пейпус) в небе явилось божественное воинство, и Господь помог князю победить, так же как Он помог Иисусу Навину. Позднее дни жизни Александра были продлены во славе, потому что он любил священников, монахов и бедных, чтил митрополита и епископов, как если бы то был сам Христос534.

Самая большая группа сказаний о военных победах, известных в России середины XVI века, – повествования о Куликовской битве 1380 года, первой победе над Кипчакской Ордой (Золотой Ордой) со времен монгольского завоевания в XIII веке535. В «Краткой летописной повести» нет упоминания о славе, хотя там, несомненно, восхвалялся князь Дмитрий Московский536. «Сказание о Мамаевом побоище», самая длинная и самая подробная из повестей, была также и самой религиозной по концепции, так что слава там причиталась Богу. А если князь Дмитрий и заслуживал какой-то славы, то лишь потому, что сражался за Христа против безбожных татар537. «Слово о житии» князя Дмитрия принадлежало к агиографическому жанру. Дмитрий был изображен обладателем почти монашеских добродетелей, а победил он в битве за Христа. Слава была плодом княжеского благочестия и христианской добродетели538. Более земная идея славы появляется только в «Задонщине», вероятно самой поздней из трех повестей, а также единственной, где есть отсылка к «Слову о полку Игореве»539.

Русские клирики не всегда восхваляли правителей за сражения против врагов, даже против татар. В 1480 году, во время «Стояния на Угре», архиепископ Ростовский Вассиан Рыло укорил Ивана III за пассивность перед лицом татарской армии, направив ему послание с соответствующим содержанием. В летописях XVI века эту историю порой затушевывали, чтобы Иван III выглядел более храбрым, однако послание Вассиана часто включали в сборники. Есть оно и в Лицевом летописном своде540. Дело здесь было не в славе. Митрополит Макарий оставил несколько посланий относительно Казанской кампании. Его первое важное заявление было сделано в мае 1552 года в форме проповеди об избегании сексуальных грехов, а не о славе в той или иной форме541. В июле Макарий отправил послание самому Ивану, повторив свои увещания относительно сексуальных грехов, добавив пьянство как еще один грех, которого надо избегать. Царю подобало быть смиренным, ибо Господь возвышает смиренных и низвергает гордых. Вознаграждение воинам, пострадавшим за Христа, случится в лучшем мире542. По победоносном возвращении русской армии в Москву после взятия Казани в октябре Иван и Макарий обменялись речами. Иван сказал, что его воины были храбрыми, но также молились Богу и Его Матери, и Господь даровал им победу.

Макарий ответил в том же духе: он восхвалял Ивана, но прежде всего Бога, даровавшего победу православию543. Позднейшие повествования о кампании придерживались той же религиозной схемы544. Земная слава, порожденная победой в сражении, не считалась большой ценностью на Руси в XVI веке, по крайней мере в историях и повестях того времени. Возможно, сами воины и думали иначе, но они не оставили записок. Перевод истории Трои Гвидо и ее появление в составе Лицевого летописного свода стали инновацией, и Тучков-Морозов точно ее подметил: в центре истории была земная слава.

«История Трои» внесла новую ноту в преимущественно религиозную культуру России раннего Нового времени; кроме того, она породила и новый тип исторического сочинения, потому что преподносила уроки для читателей, которых не было в традиционном христианском репертуаре. Важнейшим уроком,