Троянская война в России XVI столетия - Пол Бушкович

был заметным участником событий, и царь включил его, похоже, только из‑за родства с Курбским, но Андрей Старицкий и правда имел поддержку многих бояр. И вновь конфликт не разворачивался между боярами и мальчиком-правителем, а был частью конфликта между боярами в эпоху регентства, во время которого главными фигурами были князь Иван Овчина-Оболенский, князья Шуйские и некоторые другие, которым противостояли Андрей Старицкий и его сторонники662. Царь Иван утверждал, что Андрей или его сторонники желали завладеть престолом, но на самом деле сохранилось мало свидетельств, говорящих о мотивации князя. Он, несомненно, конфликтовал с Еленой и боярами по поводу земель и, возможно, своего удела, но М. М. Кром прав, утверждая: мы никогда не узнаем, о чем он думал, направляясь в Новгород663. Однако двадцатью годами позднее Иван был уверен, что дело было в престоле и что поступки Андрея и его сторонников составляли измену.

Затем Иван перешел к описанию своего детства, и это, пожалуй, наиболее известная часть всего послания к Курбскому. После смерти матери власть захватили дед Курбского, Михаил Тучков-Морозов, и князья Шуйские. Упоминание Тучкова, похоже, снова отражает желание Ивана очернить Курбского, потому что затем царь перестает его упоминать и переходит к красочному повествованию о неуважении и отсутствии заботы, проявленных Шуйскими по отношению к молодому князю. Шуйские выступили против решения Ивана, выбравшего советником И. Ф. Бельского, и попытались убить боярина Ф. С. Воронцова. Однако в описании этих эпизодов не появляется слово «измена». Иван понимал, что эти конфликты были спорами могущественных аристократов, а не вызовами престолу664. Изменой Иван назвал бунт 1547 года, последовавший за пожаром в Москве, и убийство князя Ю. В. Глинского. За этими событиями стояли «изменные бояре»665.

Видя эти измены, молодой Иван, по его словам, решился возвысить Алексея Адашева и попа Сильвестра, сделав их своими советниками. Советниками они оказались плохими, но не были изменниками. Они забыли о присяге, принесенной отцу Ивана и ему самому в момент династического кризиса 1553 года, но Иван не назвал их действия изменой. Изменой стал поступок князя Семена Лобанова-Ростовского, который в то время выдавал секреты польскому послу и говорил дурно о царице Анастасии и царских детях. Сильвестр защитил князя-изменника, и тогда настал час предателей666. Последним и наиболее значительным для Ивана примером измены было предательство Адашева, обнаруженное царем в начале Ливонской войны – войны, за которую его критиковали Сильвестр и Курбский («люте належаще»), писал царь. Иван был милостив и приговорил Адашева к изгнанию, а не к смерти и проявил такую же милость к Сильвестру667. Люди, которых восхвалял Курбский, были не мучениками, как он утверждал, а изменниками, а изменников нужно карать. Курбскому следует знать и понимать это. На самом деле те, кого Курбский назвал сильными, военачальниками, мучениками, были, вопреки его словам, подобны Антенору и Энею, изменникам троянским. Ты, Курбский, «много соткав, лжеши». Причина ясна всему миру: «израды всем явленно есть во всей вселенной»668. Таков был вывод, сделанный царем Иваном на основании истории предательства Энея и Антенора из книги XXIX «Истории» Гвидо. Она предоставила Ивану яркий образ измены, так как в версии Гвидо оба изменника предали и своего государя Приама, и город Трою. Трусость и жадность заставили их солгать троянцам, собравшимся в совете Приама, и заключить тайное соглашение с греками669. Трудно сказать, считал ли Иван действия Курбского сопоставимыми в деталях с поступками Энея и Антенора или же проводил лишь общую аналогию, но рассказ, несомненно, дал ему столь же яркий пример, как и сюжеты из истории Древнего Израиля или Рима.

На Антеноре и Энее царь Иван завершил длинный список примеров дурного и предательского поведения из библейской, византийской и русской истории. Оставшаяся часть послания в основном отведена под обличение личных преступлений и ложных утверждений Курбского, помещенное в целом в контекст православной традиции, но с постоянным рефреном: князь и его сторонники – предатели670. Измена составляла важную часть обвинений Ивана в адрес своих противников, и он употреблял термин не как риторическую фигуру, но применительно к специфическим действиям, а не к любым случаям противодействия ему. Его обвинения, возможно, и ложны, но они не произвольны. Они согласуются с развивавшейся правовой концепцией измены в России, проявлявшейся в присягах на верность и в конце концов в писаном праве, а не только в обычае. Выдвигая обвинения, Иван ссылался на пример Троянской войны в версии Гвидо делле Колонне, единственный полностью светский текст, находившийся в его распоряжении наряду с Ветхим Заветом и переводами византийских всемирных историй.

*

История Троянской войны была частью древнерусского представления о всемирной истории, основанного на теории четырех царств в христианской интерпретации пророчеств Даниила. Падение Трои знаменовало переход от третьего царства – греков – к Риму. В ранних русских всемирных историях оно было известно как простой факт, но «Хронограф» 1512 года включил случайно обнаруженный краткий рассказ о нем как отдельный текст. Перевод сочинения Гвидо делле Колонне был совершенно другим. В печатных версиях, которые использовали русские, он занимал почти 300 страниц. Русский перевод был полным, с немногочисленными пропусками, ни один из которых не являлся важным или большим. Не были опущены отсылки к языческим богам, и не было никаких других попыток христианизировать текст. Не был он и «русифицирован». В приведенной в «Хронографе» истории Приам говорит со своими «боярами», но в переводе труда Гвидо троянская элита – «вельможи» или «большие», то есть используется прямой перевод латинского maiores или сходного слова. Правители названы царями, но русские применяли этот термин ко многим иностранным и мифологическим монархам.

Русская аудитория была разнообразной, но все, кто ссылался на текст, имели связи с двором. Максим Грек привел длинную цитату в своей переписке с Федором Карповым, который (помимо исполнения своей культурной роли) заседал в думе в чине окольничего. Максим был греком, ставшим частью русской церковной элиты, а первый русский, сославшийся на «Историю» Гвидо, – В. М. Тучков-Морозов, сын боярина, впоследствии ставший окольничим. Следующим историю упомянул Иосиф, монах Болдина монастыря и наставник наследника трона Ивана IV, царевича Ивана Ивановича. Самое поразительное упоминание – отсылка к сочинению Гвидо в Первом послании самого Ивана Грозного к князю Андрею Курбскому. Иван усмотрел в тексте рассказ об изменниках Энее и Антеноре. В этом смысле «История» одновременно и внесла вклад в полемику Ивана с мятежными боярами, и отразила представления об измене в русском праве, как в обычном, так и в писаном. Поскольку аудиторией повести была элита, не стоит удивляться тому, что перевод сочинения Гвидо занял сотни страниц Лицевого летописного свода – величайшей книги, созданной при дворе в царствование Ивана Грозного. После смерти Ивана в 1584 году история продолжала жить, находя читателей и компиляторов среди писателей эпохи Смутного времени. В конце концов она была сокращена и адаптирована, достигнув более широкой аудитории в XVII веке.

Существование и бытование перевода свидетельствуют о том, что в России были читатели, способные понять произведения, созданные в средневековой Западной Европе. Мессина XIII века не так далеко отстояла от Москвы XVI века, как может показаться.

Заключение

«Historia destructionis Troiae» Гвидо делле Колонне стала самым объемным западноевропейским литературным произведением, переведенным на Руси до конца XVII века. Это повествование здесь воспринималось как историческое произведение, а не вымысел, чем бы его ни считали сами европейцы. Оно также вошло в состав Лицевого летописного свода, огромного собрания исторических сочинений, охватывавших период от библейских времен до недавней истории Руси. Лицевой летописный свод был, пожалуй, самой великолепной книгой, заказанной при дворе Ивана Грозного: тысячи тщательно переписанных страниц, и почти на каждой из них – миниатюры. Русский текст истории Трои – не адаптация,