Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

— Дмитрий Александрович, — позвал я. — Поговорить бы надо.

— Садись, — он подвинулся, не отрываясь от карты. — Что там у тебя?

Я сел рядом и некоторое время подбирал слова. Потом решил не подбирать — Сабуров ценил прямоту.

— По дороге из Порхова, когда я с крестьянами возвращался, на нас напала стая мертвяков. Мертвяцкие волки, борзые, несколько откормленных… Либо приблудные, либо остатки орды.

Сабуров рассеянно кивнул и пробурчал, продолжая изучать карту:

— Ну, судя по тому, что ты сейчас сидишь рядом со мной, вы от них отбились…

— Верно. Но толкую сейчас не об этом. После боя я разговорился с одним из новых мужиков. Очень уж ладно они отбивались. Ну я и спросил, откуда, дескать, такие навыки? А он отвечает: мы, мол, привычные, у нас в Ясном целая орда деревню сожрала, мы вот только и остались. Насмотрелись, мол, всякого.

В первые секунды Сабуров не придал никакого значения моим словам, но потом до него, видимо, дошло. Он оторвался от карты и поднял голову.

— В Ясном?

— Именно так. В Ясном.

— Так это ж вёрст пятнадцать от Порхова, а то и все двадцать… В лесах…

— Вот именно, — кивнул я.

— Так это же Запад. А орда, которая пришла к вам в Днище, шла с юга, через Валуйки. Совсем другое направление.

Я лишь многозначительно кивнул.

Сабуров медленно сложил карту и посмотрел на меня.

— Это как вообще так? Не врут твои мужики?

Я почесал в затылке, сдвинув дорожную шляпу.

— В том-то и дело, что не вижу резона. Зачем им врать? Сбеги они просто из деревни, прятались бы по лесам или подались к родне куда-нибудь подальше отсюда. А они припёрлись в Порхов к исправнику, сдались властям. Не ведут себя так люди, которые что-то скрывают. Это поведение людей, которым некуда деваться.

— И то верно, — Сабуров кивнул и задумчиво потеребил ус. — Кто ж добровольно к Щукину пойдёт, если не от беды… Ну или от скудоумия… И что тогда, Александр Алексеевич?

— Одно из двух, — я загнул палец. — Либо у страха глаза велики и их деревню разорила обычная стая. Большая, злая, но стая. Мужики перепугались, назвали ордой и побежали.

— Либо… — Сабуров посмотрел на меня, прищурившись.

— Либо есть ещё и вторая орда. С другого направления. На западе.

Несколько секунд над поляной висела тишина. Лицо Сабурова медленно мрачнело.

— Твою ж да через коромысло… — сказал он негромко.

— Именно, — согласился я.

— Это как же исправник-то их допрашивал? — Сабуров стукнул кулаком по бревну. — Как? У него люди из сожранной деревни сидят, рассказывают про орду, а он что? Записал и в ящик положил? Запросы разослал и забыл? Да мы же ему докладывали, что наша орда с юга шла! Через Валуйки! Он что, карту ни разу не развернул?

Я лишь пожал плечами.

— Орд много лет никто не видывал. Может, не верили до конца, пока одна такая в Днище не пожаловала?

— Индюк! — Сабуров выругался ещё раз, уже куда затейливее. Потом встал, прошёлся до костра и обратно. Сел и посмотрел на солнце, прикидывая время.

— Вернуться бы, — сказал он. — Всё рассказать, Щукина за шкирку взять и потрясти… Да не успеем. И дозор важен, — Сабуров мотнул головой. — Но если там и правда вторая орда, Дубравин… Если она кружит где-то к западу от Порхова, набирает силу, как та, первая… Это же не просто плохо, это полная…

Он не закончил, но по выражению лица было понятно, какое слово он имел в виду.

— Слушай, — он вдруг повернулся ко мне. — Вот что! Садись и пиши письмо. Обстоятельное, по-петербуржски, как вы там умеете — с датами, с именами, с направлениями. Всё, что знаешь. Что мужик рассказал, где это Ясное, откуда пришла орда, почём фунт лиха. Я отправлю с ним одного из своих обратно в Порхов, пусть доставит Щукину лично в руки. Если не проверят, так пусть хотя бы начеку будут. А если людей на проверку отправят, и того лучше.

— Сделаю, — кивнул я.

Сабуров хлопнул себя по коленям и встал.

— Где-то у меня в обозе бумага была, и чернила… Митюха! — рявкнул он, подзывая денщика. — Притащи-ка из моей сумки письменный прибор!

Я сел на козлы ближайшей телеги, разложил на колене лист бумаги и принялся писать.

Петербургская выучка, за которую мне в кадетском корпусе ставили «отлично» по чистописанию и «посредственно» по поведению, пригодилась, как ни странно, именно здесь — посреди леса, на козлах телеги, с чернильницей, привязанной бечёвкой к доске, чтобы не опрокинулась.

'Его высокоблагородию уездному исправнику Порховского уезда А. В. Щукину

Милостивый государь Антон Владимирович!

Довожу до Вашего сведения следующее. При переходе обоза из Порхова в Малое Днище на лесной дороге мой отряд подвергся нападению стаи мертвяков, включающей несколько мертвяцких волков, борзых и откормленных мертвяков. Стая была уничтожена без потерь среди людей.

В ходе разговора с одним из крестьян, ранее проживавшим в деревне Ясное, что за Волышово (приблизительно 15 вёрст к западу от Порхова), выяснилось, что означенная деревня была уничтожена ордой мертвяков. Обращаю Ваше внимание на то, что орда, разорившая Валуйки и впоследствии атаковавшая Малое Днище, двигалась с юга. Деревня Ясное расположена к западу от Порхова, то есть в направлении, не совпадающем с установленным маршрутом движения означенной орды.

Из сего следует одно из двух: либо нападение на Ясное было совершено отдельной крупной стаей, ошибочно принятой жителями за орду, либо в окрестностях Порхова действует вторая орда, движущаяся с западного направления.

Настоятельно прошу Ваше высокоблагородие принять меры к проверке данных сведений, а именно: направить людей в район деревни Ясное для осмотра и оценки обстановки.

С совершенным почтением,

помещик сельца Малое Днище

Александр Алексеевич Дубравин'

Я перечитал написанное. Сухо, казённо, скучно — то есть именно так, как нужно для чиновника. Щукин не станет читать эмоции и догадки — ему нужны факты, даты и направления. Факты я дал. Направления — тоже. Теперь дело за исправником.

Я подождал, пока чернила подсохнут, сложил письмо и отнёс Сабурову.

Тот взял, прочитал, мрачнея всё больше, кивнул и запечатал письмо своей личной печатью.

— Грамотно, — сказал он, потом повернулся к своим и кликнул:

— Фёдор! Евстигнеев! Поди-ка сюда!

Из-за телеги поднялся жилистый ватажник лет двадцати пяти с обветренным лицом и спокойными глазами, по которым было видно, что человек привык к поручениям, после которых не все возвращаются.

— Скачешь в Порхов, — сказал Сабуров. — Нигде не останавливаешься, ни с