Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

здесь они и прошли, — сказал Сабуров, остановившись у пролома. Голос его был ровным и деловым, как у офицера, описывающего вчерашнее сражение. — Сначала сняли часовых, если тут вообще были часовые. Потом вперёд пошли откормленные. Просто взяли и сломали стену. Камень, Дубравин! Каменную кладку! А после ринулись на дом. Людей, должно быть, подняли на ноги, когда забор уже трещал, — не успели ни собраться, ни построиться, ни толком до оружия добраться…

Он помолчал.

— Мы когда приехали в первый раз, тут такая вонища стояла… Сейчас-то уже выветрилось, но тогда…

Он переступил через обглоданный лошадиный скелет и вышел за забор. Перед нами лежала полоса вытоптанной земли, уходящая к опушке. Трава была содрана до грунта и перемешана с бурой дрянью. Тропа, протоптанная сотнями мёртвых ног.

Сабуров прошёл вперёд, остановился на полпути к лесу и посмотрел на деревья.

— Отсюда пришли, — сказал он, ткнув рукой в сторону чащи. — Сюда и ушли, когда закончили. Мы в тот раз пошли по следу. Зашли в чащу, прошли немного — и наткнулись на хвост. Еле выбрались. Двоих там оставили.

Он помолчал.

— Хорошие были ребята, — сказал тихо.

А потом тряхнул головой и снова стал Сабуровым — жёстким, деловым и собранным.

Я стоял рядом и смотрел на лес. Тёмный, сомкнутый, с низкими ветвями. Камень под рубахой подрагивал — ровно, монотонно, будто чувствовал что-то вдалеке. И мне это не нравилось.

Я на всякий случай потянулся в лес Даром — но всё было пусто. Ни огонька, ни огарочка на всё расстояние, на которое я только мог дотянуться. Ну, хотя бы это хорошо.

Петри вдруг присел.

Бесшумно опустившись на колено, он наклонился к земле. Провёл пальцами по траве, по грунту, сдвинулся на шаг влево, даже принюхался…

— Чего там? — спросил я.

Он, не оборачиваясь, поднял левую руку с раскрытой ладонью — подождите, мол…

Потом, почти уткнувшись носом в землю, охотник начал двигаться кругами. Медленно, сосредоточенно, отходя от пролома и вытоптанной тропы. Прошёл к опушке, остановился у куста, раздвинул ветви, посмотрел, вернулся. Присел у корня, ковырнул глину ногтем, а затем встал, прошёл к самой кромке леса — туда, где деревья смыкались и тень была гуще всего, — и вернулся снова.

Мы с Сабуровым ждали молча. Фрол стоял чуть в стороне, опираясь на топор, и с интересом наблюдал за охотником.

Наконец, Петри выпрямился и стряхнул с колен землю.

— Вы отсюда их преследовали? — спросил он, обращаясь к Сабурову.

Тот посмотрел на него с недоумением.

— Ну да. Пришли, увидели следы. Зашли в лес, прошли немного, забрались в чащу. Там наткнулись на мертвяков — пришлось отступать.

— На конях?

— Нет, пешком пошли. На коне в этом лесу не развернёшься, деревья плотно стоят.

Петри хмыкнул — тихо, себе под нос.

— Почему спрашиваешь? — я посмотрел на него.

— Здесь были люди, — сказал Петри. — Конные. Шестеро всадников. Были примерно в одно время с мертвяками — может, несколькими часами позже. Подъехали вот оттуда, — он показал направление, — со стороны леса, из-за деревьев. Покрутились у пролома. Не спешивались. Потом уехали обратно в лес. Конными, не торопясь.

На поляне повисла гнетущая тишина, и мы с Сабуровым переглянулись. Я вопросительно вскинул брови.

— Это не мы, — сказал Сабуров медленно. — Мы сюда прибыли спустя несколько дней. И коней оставляли внутри двора. Может, беженцы?

Петри покачал головой.

— Беженцев уводил я, — сказал он. — Мы забрали тягловых лошадей из деревенской конюшни — тех, кого не сожрали. Впрягли в телегу, уходили воротами, с боем. Те подковы я знаю — деревенская работа, мелкие, кривоватые. А здесь другие. Крупные, ровные, хорошо подогнанные. Кавалерийские. На хозяйском дворе таких лошадей не было — уж я-то точно знаю. Каждую скотину в конюшне по копытам помню.

Мы с Сабуровым с недоумением переглянулись. Кому бы это в голову пришло за ордой в лес, да ещё и на конях, ехать?

— Когда, говоришь, это было? — я снова посмотрел на охотника.

— Либо в ночь нападения, либо следующим утром, — ответил Петри. — Точнее не скажу. Дожди подмыли, но грунт тут глинистый, долго держит. Вот тут, — он шагнул к кусту и раздвинул ветви, — ветка обломана на высоте всадника. И вот тут, — он указал на едва заметную вмятину, — отпечаток. И я не знаю, кто бы это мог быть. До ближайших соседей с десяток вёрст, и никто из наших в ту сторону не уходил. Да и неоткуда было — те деревни орда сожрала раньше наших, как я теперь знаю.

Сабуров посмотрел на Петри — долго, оценивающе.

— Сможешь провести нас по этим следам?

Петри кивнул.

— Могу. Я всё-таки старшим егерем у здешнего барина служил, упокой Господь его душу бестолковую. Каждую тропку помню, каждый овраг. Пять лет по этим чащам зверя гонял.

— Далеко следы ведут? — спросил я.

Петри пожал плечами.

— Отсюда не скажу. Смотреть надо.

— Значит, пойдём по следу, — кивнул Сабуров.

Я с недоумением посмотрел на него.

— Сейчас, что ли?

Тот мрачно качнул головой.

— Нет. Сейчас соваться в лес — дураком быть надо. Утром пойдём. Но пойдём обязательно. Шесть конников, не боящихся орды — это уж очень интересно. Особенно учитывая, что взяться им здесь было неоткуда…

— Ну, значит, решили, — кивнул я. — А сейчас что?

— Сейчас идём обустраивать ночлег. Хотя, если начистоту, Дубравин, ночевать мне здесь совсем не хочется, — неожиданно признался Сабуров. — У меня от этого места мороз по коже и пот липкий по спине. И постоянно кажется, что смотрит кто-то, хотя точно знаю, что смотреть-то уже некому…

Я кивнул. Я и сам ощущал то мрачное и неприятное тянущее чувство, о котором говорил Сабуров — и мне тоже оно не нравилось. Да и поведение камня тоже было в новинку…

— Всё, — заключил Сабуров. — Возвращаемся, господа.

Он развернулся и первым пошёл к пролому. Фрол молча двинулся за ним, закинув топор на плечо.

Петри задержался, посмотрел на меня и покачал головой.

— Не нравится мне всё это, ваше благородие, — сказал он негромко.

— А мне-то как не нравится, Петри, — вздохнул я…

Хотел было продолжить, но решил промолчать. Повернувшись, я бросил последний взгляд на чащу. Закатный свет ещё лежал на верхушках деревьев, но внизу, между стволами, уже копился сумрак — густой, плотный и живущий своей жизнью.

Тропа, вытоптанная мёртвыми ногами, уходила в эту черноту и пропадала. Где-то по ней проехали шестеро всадников, которые явно знали, куда едут. И от этого мне ещё сильнее становилось не по себе.

Камень под рубахой вибрировал ровно и мерно, как второе сердце. Я крякнул, тряхнул головой, развернулся и пошёл