Ватажник - Юрий Александрович Уленгов

тоже изменился. Сел в седле ровнее, глаза его сузились, а ноздри чуть раздувались — принюхивался. Охотник, почуявший дичь. Или, точнее, — охотник, вошедший на территорию, где дичь может оказаться крупнее охотника.

Ну, или человек, вернувшийся на пепелище своего дома…

Лес расступился — резко, как занавес, — и деревня открылась вся разом, от края до края.

Вначале я увидел частокол. Вернее, то, что от него осталось.

Толстые брёвна были сломаны в нескольких местах, вывернуты наружу, расщеплены, как спички, и обломки торчали под всеми углами. Такое не сделает ветер. Такое не сделает и человек. Ветер повалит пролёт, человек сожжёт или проломит забор… Но это сделала именно орда — сотни мёртвых тел, навалившихся всей массой, ломая брёвна и выдирая из петель ворота.

Ворота, кстати, валялись здесь же, на земле. Одна створка треснула пополам, вторая лежала плашмя, вдавленная в грязь. Отряд проехал по ним, стуча подковами, и доски под копытами хрустели глухо и протяжно. Как кости.

За воротами мне удалось рассмотреть деревню подробнее.

Три избы сгорели — стояли чёрные, с провалившимися внутрь крышами, и головни торчали из остовов, как обломанные зубы. Загорелись, видимо, в ночь нападения — от опрокинутой лампы, от упавшей свечи, от факела, которым кто-то пытался отбиваться. И никто их не потушил — потому что тушить их было уже некому.

Остальные избы стояли целыми, но от этого было ещё страшнее, чем от пожарищ. Двери распахнуты, окна выбиты. На одном крыльце валялось опрокинутое ведро, рядом — детский лапоть, один, без пары. У колодца стояла тачка, нагруженная каким-то скарбом, да так и брошенная. На верёвке между столбами висело бельё — серое, в копоти и саже, кое-где разорванное на лоскуты.

Деревня не была разрушена. Деревня была убита. Убита в одну ночь, и всё в ней замерло ровно в том положении, в каком было, когда мёртвые вошли в ворота. Брошенные вёдра, недоеденная каша в горшке на столе, тряпичная кукла в грязи у крыльца… Жизнь, оборвавшаяся на полувздохе.

Мы ехали через деревню медленно, и смотреть по сторонам мне не хотелось, но я смотрел. У одной избы на завалинке стоял сапог. Хозяин, видимо, выскочил босиком. Успел ли обуть второй? Добежал ли до частокола? Или стоит теперь где-то в чаще, с бельмами вместо глаз, а второй сапог волочится на полуразложившейся ноге?

Рядом с колодцем валялась опрокинутая скамья, а возле неё — разбитая крынка. Молоко давно впиталось в землю. На крыше ближайшей избы сидела ворона — единственное живое существо во всей деревне, — и смотрела на нас равнодушным взглядом.

Кое-где на траве ещё виднелись бурые пятна. В паре мест валялись обглоданные кости, растащенные по двору. Но костей было мало, удивительно мало для деревни, которую пожрала орда. Но причину этого я уже знал.

Мертвяки приходили не жрать — они приходили пополнять орду. Каждый укушенный вставал и уходил вместе с ней, пополняя её ряды. Полторы сотни живых стали полутора сотнями мёртвых, влившихся в войско нежити. Войско, которое шло дальше, чтобы жрать и расширяться.

Смотреть на всё это мне было особенно тошно, потому что я прекрасно понимал: точно так же, до мельчайшей детали, могло выглядеть Малое Днище, если бы мы не отбились в ту страшную ночь. Те же распахнутые двери, то же ведро на крыльце, та же кукла в грязи. Только вместо чужих детских лаптей — Ерофеичевы валенки. Вместо чужого колодца — наш. И кровь, бурыми пятнами впитавшаяся в землю, тоже была бы нашей.

В деревне царила мёртвая тишина, и это было не фигурой речи. Ни птицы, ни ветра, ни мышиного писка. Даже лошади шли тихо, как будто понимали, что здесь шуметь нельзя. Даже Буян, обычно норовивший куснуть ближайшую лошадь или боднуть всадника, сейчас шёл смирно, прижав уши. Притихли и мы.

Барский дом стоял в глубине деревни за каменным забором.

Дом оказался солидным — большой, каменный, двухэтажный, с флигелем и хозяйственными пристройками. Покойный хозяин Валуек, чьи бестолковые, по словам Петри, решения и привели деревню к гибели, строил на совесть. Или же строил его предок. Стены толстые, окна узкие, крыша черепичная. При других обстоятельствах — крепость. Но орда не знает, что такое крепость. Орде нет дела до стен. Особенно когда внутри некому их оборонять.

Ворота были распахнуты и висели на одной петле. Мы въехали внутрь, и копыта зацокали по камню. Двор был усыпан битым стеклом, щепками, обломками беседки. У коновязи лежал лошадиный скелет — обглоданный дочиста, только рёбра торчали кривой решёткой.

Дверь в дом была выбита, одна половина валялась на ступенях, другая — в глубине прихожей, куда её, видимо, вмяло ударом. По каменной стене тянулись длинные борозды, параллельные и глубокие, словно кто-то скрёб по камню когтями. Я видел тех, кто способен оставить такие следы. И встречаться с ними снова мне не хотелось.

Из разбитого окна второго этажа свисала занавеска. Когда-то белая, а теперь серая, истрёпанная ветром. Она покачивалась, и это единственное движение во всём дворе придавало картине завершённость. Казалось, что мёртвый дом дышал, и от этого было ещё страшнее. Потому что покойники дышать не могут.

Сабуров осадил мерина посреди двора и огляделся. Лицо его было непроницаемым, но под кожей ходили желваки.

— Спешиться, — скомандовал он. — Телеги — в центр. Ночуем здесь. Расставить караулы. Сменяться каждые два часа. Костров не разводить, пока я не скажу.

Сабуров повернулся ко мне.

— Пойдём, осмотримся. Фрол, со мной!

Тот, кого назвали Фролом — невысокий и кряжистый, почти квадратный ватажник с топором, — невозмутимо кивнул и двинулся к нам. Топор висел у него за спиной, и рукоять, густо покрытая насечками, покачивалась при каждом шаге.

Я попытался прикинуть — сколько их там? Полсотни? Больше? Каждая насечка — упокоённый мертвяк. И я бы совершенно не удивился, если бы узнал, что это уже не первая рукоять на этом оружии. На других просто не осталось места.

— Петри, — позвал я.

Сету уже стоял рядом. На плече — мой собственный бурдыкинский штуцер, врученный охотнику перед самым выездом. На втором плече висел лук. Несмотря на то, что вокруг был его дом, убитый подлым и коварным ударом, держался охотник спокойно.

Вчетвером мы вышли со двора через пролом в каменном заборе. Камень был выворочен наружу — глыбы, каждая в пуд весом, валялись на траве, как осколки. Кладка разошлась, обнажив нутро стены. Пролом был широкий — в него свободно прошли бы двое в ряд, а то и трое. Рядом на камнях бурели засохшие пятна.

— Вот