Мельница-4 - Михаил Васильевич Шелест

Последние слова она обратила мне и даже с некоторым упрёком.

— Фирма алкоголизм не лечит, — сказал я улыбаясь. — Се болезнь нервическая и нам не доступная. Всё в руках господа.

Мама фыркнула и улыбнулась.

— И где такого нахватался?

— Да отец Фёдор по старославянски чешет, аки сам Филарет.

Был вечер. Прилетел вечерним рейсом. Я сидел на своей «Ладоге» и трогал её рельефную поверхность покрытия ладонью. На ткани имелся какой-то сложный витиеватый рисунок, выполненный разноцветными нитками в жёлто-оранжево-коричневых тонах. Очень хорошо подходившему к нашему ярко-жёлтому полу и паласу, тоже желто-оранжево-осеннего цвета.

Рассказывая о том, как жил в Москве и как ездил на Бикин и почему скоропостижно удрал из отчего дома, я расхаживал по комнате и рассматривал комнату-зал, свою аппаратуру, новую хрустальную люстру, которую, я знал из прошлой жизни, мама купила на накопленные деньги по очень большой цене. А отцу сказала, что на премию и задёшево. Она потихоньку подкапливала денежки после того, как отец в запале ссоры сказал, что если она не уживётся с его роднёй, то он её оставит. Родня, де, ему дороже. Потом-то он извинялся и убеждал, что никогда нас не бросит, но мама была умная женщина и деньги на всякий случай копила. А они так и прожили вместе, пока смерть отца не разлучила их.

— Что, тесновато дома? — спросил, хмыкнув, отец, правильно растолковав мои взгляды. — Ну… Чем богаты…

— Нормально, пап. Мне-то что? Поспал, на учёбу, в спортзал и снова поспал.

— А как же твой московский медицинский? — спросила мама.

— В Дальрыбвтуз пойду поступать на машины и аппараты, — сказал я торжественным тоном.

— Да, что ты⁈ — воскликнула мама и всплеснула руками. — Вот молодец! Зачем тебе эта медицина? Ты и так… Мастак людей лечить.

Они оба сидели в креслах, с тканевым покрытием примерно тоже такого же цвета, как и Ладога. Я когда рассказывал, ходил по комнате перед ними, теперь сидел на диване. Напротив меня молча моргал какими-то картинками чёрно-белый телевизор, стоявший на тонких кругло-конических ножках у балконной двери. Что-то про совхозы-колхозы показывали. Битва за будущий урожай начиналась с подготовки закромов Родины, то-бишь — хранилищ. По выражению лиц рапортующих мужчин в костюмах и галстуках, в сельском хозяйстве всё было в ажуре. Нам только давай, говорили воодушевлённые лица. Хе-хе… Ну-ну…

— С таким аттестатом поступишь, — сказала мама.

Она снова взяла лист аттестата и посмотрела на отметки.

— Надо же. Никогда бы не подумала, — сказала она и снова всхлипнула.

— Ну, вот опять, — воскликнул папа и, всплеснув руками и поднявшись с кресла, шагнул к телевизору и, повернув рукоятку, включил звук.

— … тысяч тонн, — сказал диктор, наконец-то оторвавшись от бумажки.

— Переходим к новостям спорта, — сказала дикторша.

— Тебе интересно? — спросил отец.

Я пожал плечами.

— Пойду лучше американцев послушаю.

— В середине июня ожидается приезд в столицу СССР город Москва боксёра Мохамеда Али, известного своими антивоенными публичными выступлениями. Всемиро-известный боксёр посетит Московский институт физкультуры, проведёт дружеские встречи с советскими боксёрами. Намечена встреча с генеральным секретарём ЦК КПСС СССР Леонидом Ильичом Брежневым. Мохамед Али…

Я щёлкнул кнопкой выключения телевизора.

— Ну, вот. Был бы в Москве, встретился бы с этим знаменитым боксёром.

— Да-а-а, — подумал я. — Интересно было бы с ним встретиться, но, умерла, так умерла. Когда он ещё приедет, а у меня здесь дел по горло.

Прозвучала знакомая музыка, предвещавшая радиопередачу, и сквозь помехи раздался гнусаво-бодрый голос американского диктора.

— Здравствуйте. Это Голос Америки из Вашингтона. В июне состоится встреча Александра Солженицына в Гарварде. Источники сообщают, что выступление известного советского диссидента произведёт серьёзный резонанс в мировом сообществе. Следите за эфиром.

— Вот сука, — сказал я.

— Ты про Солженицына?

— Ну, а про кого? Надо же как совпало и фамилия, и нутро…

— Хм. Никогда не думала об этом. А ты читал, разве?

— Читал. Ирина Юрьевна давала.

Не соврал. Просил её раздобыть что-нибудь, и она приносила. Потом обсуждали.

— Из-за судебных процессов над советскими диссидентами в Соединённых Штатах Америки развернулась активная дискуссия, которая переросла в яркие критические заявления. Специалисты-аналитики высказывают о них своё мнение. Слушайте анализ в завтрашней передачи в это же время.

— Ты бы потише сделал, — крикнула мама. — Соседям слышно. Валентина мне говорила.

Звук убавился.

— Между Вьетнамом и Камбоджей нарастает напряжённость.

— Ещё, пожалуйста, тише, Вася, — попросила мама.

Звук радиоприёмника почти пропал, но сквозь шум помех, что-то гундел про ограничения стратегических вооружений.

— И как тебе Солженицын?

— Да, дребедень полная, — скривился я.

— Почему? — удивилась мама, вскинув зауженные рейсфедером брови.

— Во-первых, он совсем не писатель, а во-вторых, врёт, как сивый мерин. Я же говорю, соответствует фамилии полностью.

— В чём? — требовательно спросила мама. — Нельзя так. Сказал «а», говори «бэ».

Я поковырялся в памяти.

— Он сильно преувеличил численость репрессированных в Сталипнских чистках. К осуждённым по политическим статьям приплюсовал и осужденных по уголовным и экономическим преступлениям. Цифра в шестьдесят миллионов жертв ГУЛАГа, сильно завышена по сравнению с официальными архивными данными. И вообще, он слишком вольно относится к цифрам репрессированных. По его словам в тридцатых годах уничтожена четверть Ленинграда, а там, между прочим, проживало два с половиной миллиона человек. Четверть — это больше шестиста тысяч. И так любые цифры.

Я посмотрел на маму.

— Всё? — спросила она.

Я вздохнул.

— Он оправдывает Власовцев, называя их борцами с тиранией, оправдывает предательство Родины и преуменьшает подвиг советского народа в победе над фашизмом. Мало?

— Ну-у-у… Его можно понять. Его репрессировали.

— Знаешь, за что?

— За что?

—. Его арестовали в феврале сорок пятого года на фронте, обвинив в антисоветской пропаганде и попытке создать нелегальную организацию. Он переписывался со школьным другом Николаем Виткевичем. Тот тоже был в это время на фронте. В письмах они использовали резкие и критические высказывания в адрес Иосифа Сталина, называя его «паханом» и обвиняя в искажении идей ленинизма. Были оба арестованы и получила лагерные сроки по обвинению в создании антисоветской организации. Позже, кстати, Виткевич заявлял, что на следствии Солженицын дал на него и других знакомых избыточные показания, что отразилось на их судьбе. Но,