Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

в полку любили и искренне уважали. По справедливости, именно Денис Васильевич должен был сейчас полновластно вести ахтырцев в бой, но старшие братья Васильчиковы неизменно забирали реальное командование в свои руки, хотя статус шефов полка подразумевал лишь почетное, номинальное руководство.

Давыдов задыхался в этих рамках. В его беспокойном уме уже зрела, мысль: просить командование отпустить его на вольные хлеба. Уйти с летучим отрядом на коммуникации врага, жечь обозы, резать гарнизоны, сеять панику. Но единомышленников в штабах он пока не видел. Генералы мыслили категориями отступления и правильных фронтов, они не были готовы к такой партизанской жестокости. Нужно было хотя бы перевести дух от постоянного отхода, чтобы верхи созрели для подобных решений.

А рядом… Был другой офицер. И Давыдов чувствовал в той стороне гнильцу. Он знал, что этот поручик протеже майора Васильчикова и его братьев.

Тишина стала звенящей, когда майор задал главный, страшный вопрос:

— Скажите, поручик… Вы давали слово чести французам, находясь в плену, что останетесь там до момента обмена основными войсками? Или вы давали слово до решения командования того полка, в плену которого вы оказались?

Никакой оценки тем отчаянным, кровавым действиям, что были совершены отрядом корнета ранее, в избе так и не прозвучало. Нет обвинения прозвучали, караул уже вызван…

И тишина была равнодушной, словно молодой офицер только что в подробностях рассказывал, как варил походную кашу, а не как рубился с французами, хитрил с пруссаками и с боями прорывался ко Второй армии Багратиона. Его подвиг здесь никого не интересовал. Судили не за войну. Судили за «честь». А подвиг? В нем уже усмотрели состав преступления.

— Да, я давал такое слово… — голос поручика, стоявшего по другую сторону стола, дрогнул, но тут же окреп, наливаясь фальшивой уверенностью. — И меня насильно вывели из палатки, о чем могли бы посвидетельствовать те офицеры, с которыми я там находился. Тот младший унтер-офицер, который пришел за мной, вел себя крайне вызывающе! Он грубо толкнул меня, обессиленного ранами и скудным содержанием в плену, в плечи. Так сильно, что я буквально выпал из палатки в грязь. А потом он, простой солдат, меня, русского офицера, потащил за руку и даже посмел ударить! Очнулся я и попытался оказать сопротивление лишь тогда, когда мы были уже в двухстах шагах от лагеря, где располагались пленные. В нашу сторону стреляли, я принял вынуждено бой.

Корнет Карл Иероним, не отрываясь, смотрел на говорящего. На человека, которого еще недавно считал своим близким другом. Молодой офицер до боли стиснул челюсти, делая над собой колоссальное усилие, чтобы предательские слезы отчаяния и обиды не потекли по его впалым щекам, покрытым еще не жесткой мужской щетиной, а мягким юношеским пухом.

Он просто физически не мог поверить, что можно вот так хладнокровно, глядя в глаза, лгать. Если всё это правда, то почему же друг, названый брат, с которым они еще вчера делили последний сухарь и клялись в вечной верности, с которым коньяк пили и песни пели, не сказал ему об этом раньше? Ответ убивал веру в людей: потому что всё сказанное поручиком было абсолютной, гнусной ложью, призванной спасти его собственную шкуру.

— Это ложь! — не выдержав, в отчаянии выкрикнул корнет, делая шаг к столу. — Всё ложь!

— Мы слушали ваш бред около часа и не перебивали. Имейте честь и достоинство молчать, когда говорит старший по званию! — ледяным тоном, на грани прямого вызова на дуэль, оборвал его майор Николай Васильевич Васильчиков.

Майор осадил юношу не просто так. Он прекрасно знал, чей протеже этот оправдывающийся поручик. Старший брат председательствующего, генерал-майор Илларион Васильевич Васильчиков, отлично ладил и водил тесную дружбу с влиятельной семьей поручика. И если сейчас признать, что тот добровольно нарушил слово чести, данное врагу, и обесчестил себя побегом, то тень позора неизбежно ляжет и на самих Васильчиковых, которые протежировали его и взяли в славный Ахтырский полк, считавшийся их родовой вотчиной. Поручились за офицера.

Корнет поперхнулся воздухом и замолчал, чувствуя, как внутри всё обрывается. Иллюзии рушились. Он окончательно понял, что это не суд чести. Это заранее срежиссированное судилище. Но разум молодого человека всё еще отказывался принимать, что его товарищ, с которым они вместе смотрели смерти в лицо, сейчас так легко, ради призрачной репутации, втаптывает в грязь своих спасителей.

— Если будет угодно, господа, я бы мог прямо сейчас раздеться и показать все синяки и кровоподтеки, которые получил в ходе моего принудительного изъятия из плена, — набираясь наглости, продолжал поручик, чувствуя надежный тыл в лице председателя. — Единственное, чего я не сделал… я не вернулся обратно к французам. Мог! Но когда я собирался это сделать, прусские гренадеры уже открыли шквальный огонь, безжалостно убивая православных солдат, которые никаких клятв врагу не давали и бежали законно. Рядом находился тот самый младший унтер-офицер, который наотрез отказался дать мне в руки оружие. Я был бессилен хоть что-либо изменить! С одной стороны, на меня были наставлены ружья своих же ошалевших солдат и этого унтера, а с другой — над головой уже свистели пули преследователей.

— Вы только что говорили, что приняли бой! — поймал поручика на лжи Давыдов.

— Я? Да! Я голыми руками сражался, потом камнем, — лихорадочно, явно же выдумывая на ходу, оправдывался поручик.

— У нас нет повода думать, что это не так. Я видел в бою господина поручика! — поспешил защитить своего человека майор.

В избе снова повисла тишина, тяжелая, как могильная плита. Все всё понимали, но молчали.

Только Денис Васильевич Давыдов, опустив голову, горько усмехался в свои густые черные усы. Он усмехался от душащего его бессилия. Если начать ковырять эту грязь по-настоящему, можно вытащить на свет такие подробности, от которых содрогнется весь штаб.

Давыдов внутренне рвался встать, ударить кулаком по столу и выступить в защиту оболганного корнета, в защиту того самого безвестного младший унтер-офицер — героя, которого сейчас цинично назначали «козлом отпущения», вешая на него все выдуманные грехи и спасая честь труса.

Такая угодливая позиция — шанс для корнета Ленара, чтобы спихнуть на унтера, которого тут же арестуют, а все офицеры вроде бы как и не причем. Того и гляди, повеселеют, откупорят пару бутылок вина, что удалось купить у местных маркитантов. Плохенькое, дешевое, хотя по цене как французское шампанское. Но тут уж не до жиру, быть бы живым, ну или чуть хмельным.

— Ты так и будешь молчать, Денис Васильевич? — досадливо, с горячим кавказским акцентом прошипел сидящий рядом ротмистр Александр Чеченский, незаметно пнув Давыдова сапогом под столом.

— Уйми свою горячую