Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

в свои холодные объятия целую роту, не говоря уже о двух хмельных дворянах. Я даже до сих пор, сейчас, когда мы уже находились в расположении Второй русской армии, у первого поста, где нас остановили и затребовали ожидать решения командования о нашей судьбе, не могу понять, как нам всё же удалось уговорить пьяных офицеров не совершать глупости и не начинать вплавь по Березине переправляться ночью.

— Да етить колтить! — сказал я и пошел к офицерам.

— Платон не смей! — послышалось мне в спину.

— Да я, чтобы они не потопли, рожи пьяные, — сказал я.

Пришлось буквально держать их за руки, уговаривать, обещать золотые горы, рассказывать небылицы о русалках в реке и, конечно, подносить новые порции коньяка, лишь бы они остались на берегу. Это было чудо, граничащее с отчаянным упрямством, и стоившее нам немалых нервов.

— Уважаю, младший унтер… ты молод… ик… но смышлен… — заплетающимся языком говорил корнет.

— Да ты чего его так? Холоп жа… — говорил поручик.

— Холопов тут нет, ваше благородие, тут солдаты Его Величества. Или есть сомнения в воле императора? — спросил я.

Так себе словесный заход на логическую, очень примитивную, ловушку. Но пьяные… они попались.

— Да как же супротив императора? Нет… ты это… молчи, коли мы что сказали не то, — спохватился поручик, явно же испугавшись.

— А мы сказали? — наивным голосом спросил корнет.

— Не знаю, — картинно развел руками прапорщик и чуть было не упал от резкого движения.

Полный бедлам… Но хоть плавать не пошли. А то было бы у нас два утопленника офицера. Кто его знает, как бы к этому отнеслось командование. Еще того и гляди, что обвинили бы нас.

И это ещё хорошо, что Потапычу и усатому унтеру, имя которому, как я уже смог узнать, Захар Лопухов, получилось произвести хотя бы опрос всех тех бывших пленных, которые смогли прибиться к нашему отряду, и распределить их по плутонгам, где Потапыч, после пренебрежительной отмашки рукой корнета («Делайте, что хотите, только не мешайте! Главное — тишина!»), поставил командирами наших проверенных егерей.

Захар Лопухов, невысокий, но жилистый мужик с усами, торчащими в стороны, как щетки, методично записывал имена и скудные сведения о каждом, пытаясь придать хоть какую-то форму этому хаосу. Так что я, понимая, что уснуть пока не суждено, читал, ознакамливался со списками, поглядывая в сторону продолжающих пить офицеров.

На утро, когда туман ещё клубился над болотами, цепляясь за ветви деревьев, а роса блестела на поцарапанных лицах егерей, корнет, с виноватым видом, опухшим от чрезмерного возлияния алкоголя, с лицом, иссеченным ежевикой (додумались же рвануть в ежевичник оба наших офицера, пытаясь то ли сбежать от позора, то ли доказать свою удаль, а скорее, просто в пьяном угаре!), спросил:

— Что, братцы, приуныли? — Его голос был хриплым, с металлическим призвуком, а взгляд мутным, словно он сам ещё не до конца верил в происходящее, или пытался вытеснить из памяти ночные события.

Его товарищ, поручик, после того как козырнул каким-то именем, которое я не расслышал, но в котором явственно сквозила угроза высших связей, быстро покинул нас.

— А еще мой родственник, генерал-майор Васильчиков…", — пронеслось в его едва слышном бурчании, и этого было достаточно.

— Не должно мне, офицеру, извинения и спрашивать у вас, — после некоторой паузы, явно не хотя и через немалые преграды, которые сам же возвёл в своём мозгу, выдавил из себя корнет, его лицо скривилось, словно он проглотил лимон. Было видно, как ему тяжело переступить через собственную гордость, и как это противоречит всей его барской натуре. — Но вчера несколько расслабились… обстоятельства… война, знаете ли…

— Да мы что ж, непонятные что ли, Ваше благородие. Наше дело малое, — ответил за всех Потапыч, его голос был на удивление смиренным, даже подобострастным.

Старик, будь он неладен, опередил меня. Я готовил куда как более внушительную речь, полную сарказма и намёков на офицерскую честь, на пролитую нами кровь и пережитые унижения, но теперь она осталась невысказанной, застряв комом в горле, горькая и ненужная. Ещё одно подтверждение, что наш голос здесь ничего не значит.

А потом вечер… Они словно бы забыли. Забыли о позоре, о попытке ночного заплыва, о пьяных выходках и поручениях, о том, как гоняли солдат по болотам за рыбой. В их глазах не читалось ни раскаяния, ни даже смущения. Просто чистый лист, как будто ничего и не было. И это было, пожалуй, хуже всего, ибо стирало не только их вину, но и нашу боль, наши усилия и нашу жертву, низводя всё до незначительной, забытой мелочи в их барском существовании. Наступал новый день, но для нас, простых солдат, ничего не изменилось. Только добавились новые рубцы на душе.

— Мы тут плот связали… относить нас будет сильно, веревки, кабы перекинуть на другой берег нет, но доберемся, — спокойно сказал Потапыч.

— Вот за это, спаси Христос, братцы, — сказал корнет. — Даст Бог, так представлю вас… но этого может и не случиться.

Мы только кивнули, продолжая готовить переправу. Мало было плота. И у многих была надежда, что русский корабль, который вдали показался, поможет нам. Но… провожали взглядами.

— Не можно! — кричали нам с борта.

Так что сами…

Березина не текла — она ворочалась в своем русле, как огромное, черное, голодное животное. Поднялся небольшой ветер и вода клубилась водоворотами, пенилась неся оторванные ветки и комья береговой грязи.

Мы стояли на размытом берегу, глядя на два наших плота. Две жалкие, скрипучие посудины, наспех связанные из сырых бревен, перехваченные где веревками, где тряпками. На них нам предстояло перетащить не только свои жизни, но и четыре телеги с припасами, оружие и лошадей.

— С Богом, — хрипло выдохнул Потапыч, перекрестившись на серую муть неба.

Сначала грузили телеги. Сняли колеса, намертво принайтовили кузовы к бревнам. Потом повели коней. Животные чуяли беду. Они храпели, косили налитыми кровью, лиловыми глазами, упирались копытами в скользкую глину. Мой гнедой трясся мелкой дрожью, когда я тянул его за уздцы на первый плот.

— Держи крепче! Глаза им завяжите, дурни! — орал я, перекрывая гул воды.

— И когда ты узнал, как обходится с конями? — бурчал Усач-Захар.

Я не отвечал. Первым собирался сам пересечь реку, чтобы понять, как оно…

Наконец, мы оттолкнулись.

Первые несколько метров вода казалась спокойной, но как только мы вышли из-под защиты берегового мыса, Березина ударила наотмашь. Словно бы в спину лягнул конь. Плот содрогнулся так, словно налетел на риф. Бревна подо мной жалобно взвизгнули, заскрежетали друг о друга. Ледяная пена захлестнула сапоги.

— Шестами! Упирайся, мать вашу! — кричал