Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

О той договорённости, которая у нас существовала, мы помнили неотступно: сразу с уходом нашего отряда на задание по вызволению пленных, лагерь, ну или просто временная стоянка, нашего лесного отряда, стремящегося добраться до регулярной армии, должна была немедленно сниматься.

Так что нас же никто не должен был ждать на старом месте. Поэтому точка, в которой мы должны были бы найти отряд, или же они нас, была загодя определена.

Конечно, у нашего корнета имелись в наличии несколько карт местности — ужасные, безобразные, часто не соответствующие реалиям и больше похожие на детские рисунки, но всё же карты. Одну сняли с командира уланов. Там такое… что перед глазами, то коряво и зарисовал. И возникал вопрос: кто-то же увидел места, что находились на восток от линии, на которой стояли французы и их союзники, когда мы побили полусотню ляхов.

Другая карта была у майора, который отдал Богу душу, когда тоже самое, по соседству, сделал и мой реципиент, перед моим появлением в этом мире.

Из этого скудного набора информации, а я выбрал все же польскую карту, мы должны были выбрать такое место, чтобы пройти мимо него было невозможно, или чтобы оно точно имело место быть на любой, даже самой схематичной, карте.

После долгих споров и изучения заляпанных схем, мы сошлись на том, что направляемся к одному ручью, который впадал в Березину, и вот на месте его впадения и должно было быть наше рандеву. Это была природная веха, место которую было трудно перепутать.

Двигались мы быстро, практически без каких-либо проблем, если не считать усталости, которая накапливалась с каждым часом. Ефим мне показался и вовсе каким-то двужильным. Его шаг был ровным, без единой заминки, он словно не чувствовал тяжести пройденного пути.

Скоро я стал замечать явные признаки того, что трое мужиков-егерей корчатся от усталости, их лица побледнели, а шаги стали тяжёлыми и неуклюжими, они были готовы прямо здесь свалиться, хоть даже и в муравейник, и его бы не заметили — настолько им было тяжело. Их плечи опустились, головы поникли, а каждый вздох давался с трудом.

На лице Ваньки Болагура напрочь исчезла улыбка. А он ведь за веселостью скрывал даже самые сложные эмоции и усталость. Значит, нагрузка запредельная. И Усач… вот насколько он не старался быть сильным, подчиняясь мне, но при этом являя собой такую… тихую оппозицию, что ждет своего момента, но не выпячивается до поры. Но и он уже не стеснялся показывать боль.

И мне было нелегко. Мышцы горели, в висках стучало, а голод начинал ощущаться невыносимо. Шматок сала и два сухаря, брошенные в топку, сгорели внутри меня, как щепа, а не полноценное бревно. Организм требовал «топлива». И все же терпимо. Раз живу, двигаюсь, продолжаю идти, значит терпимо.

Но это, как в спорте, особенно в лёгкой атлетике, распространено: проще всего на победу бежать долгое время за кем-то, держать ритм впереди идущего человека. А потом уже на финишной дистанции ускоряться для обгона.

Ефим шёл первым, задавая неумолимый темп. Если бы вместо него был я, то, наверное, бы устал ещё больше, да и темп мог бы и не выдержать. Его спина служила мне ориентиром, позволяя сосредоточиться на движении, а не на ощущении собственной измотанности.

Поразительно хорошо физически подготовлен парень. Моему телу до такого далеко.

Шли мы, как я это называл, «по-суворовски». Это означало не просто быструю ходьбу, а превозмогание себя, преодоление границ человеческих возможностей, ну и систему.

Достаточно лихо пройдя вёрст восемь, не меньше, мы остановились на первый привал. Короткий отдых, несколько глотков воды и пара сухарей — и снова в путь. Потом, за полдень, когда тень уже стала расти в другую сторону, мы позволили себе двухчасовой сон, упав, где придётся, и погрузившись в глубокое, почти беспамятное забытье.

И снова… шли в темноте, ориентируясь по звездам и чутью Ефима, на ночной сон отрядили четыре часа. И с первыми лучами солнца, когда небо на востоке окрасилось в малиновые тона, открылось уже не второе, а как бы не десятое дыхание. Два дня… вот как не спешить, но два дня такого ритма.

Но когда стало понятно, что мы рядом, все же успели, не нарвались, хотя, когда залезали на сосны и осматривались, видели признаки нахождения рядом врага, скорее разведывательные разъезды. Своих видели.

Но было принято решение, что нужно выполнять задуманное. Тем более, что судя по всему, у союзников все неплохо. Небольшая группа двигалась на восток, к своим. Не грабила, не стала пережидать в лесу навалу, а шла к своим. Правильно. Ну и Бог им в помощь.

— Лучше зайца не ел, — говорил я, когда оставалось пройти примерно один переход.

Ефим улыбался. Доброе слово и кошке приятно. И наш следопыт улыбался так, как, судя образности мышления народа, могут коты при виде сметаны.

— Ну ты скажешь, младший, — засомневался Усач.

Вот же… да я младший унтер-офицер. Но если не прибавлять… Звучит несколько неуважительно.

— И скажу. Добрый заяц, кабы его еще быстро приготовить в лесу, так и вовсе. Вот так, младший, — вернул я «шпильку».

Ефим вовсе был кормильцем. Зайца добыл своим копьем — привязанным ножом к древку. Тут бы парня благодарить неустанно, но как же…

Вот что за общество? Если офицер пренебрежительно относится к солдату, или дворянин к мещанину, то солдат, который уже хоть чем, пусть и чином чуть повыше, но выделяется, начинает мнить себя пупом земли с крестьянами. Пока я этого не понял, только ощущаю что-то чуждое, неправильное.

После обеда, мы удивительно резво, с новой энергией, стали приближаться к месту рандеву, словно вся усталость последних дней улетучилась, уступив место предвкушению и надежде.

Мы были раньше. Не совсем закономерно. Все же давали серьезный крюк, уводили погоню, потом тоже было опасно, друг враг послал каких ушлых своих егерей и нас ведут. Нельзя было это отрицать.

И когда, наконец, сквозь шум леса и шорох наших шагов, мы услышали характерное ржание коней, это был как удар грома средь ясного неба. Мгновенно все инстинкты проснулись. Мы тут же спрятались за густыми кустами, плотно прижавшись к земле, и изготовились к бою.

Я сидел в кустах и смотрел на поляну… НАШУ поляну. Уже горел костёр, рядом с которым сушилась егерская форма, которую, наконец, перед заданием мы одели родные мундиры, сменив французские.

А над костром… источая аппетитный аромат, жарились сразу пять больших, увесистых жирных рыбин. Линь — отличная рыба и чистить его почти не нужно.

Мы