Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Зазвучали тревожные горны, застучали барабаны. Весь прусский лагерь должен был прямо сейчас превратиться в большой муравейник. Но я это не видел, догадывался.

— Вперед, братцы! Быстрее! — кричал и я, и другие бойцы моей группы.

Но люди бежали даже не пределе своих обычных возможностей. Адреналин и жажда жизни, увлекали их, заставляли не чувствовать боль, бежать быстрее, чем когда-либо. Казалось, что спасительный лес очень близко, но как же он оказался далеко, насколько же тягучим стало время.

— В рассыпную! Дайте место для выстрела! — кричал я.

Но куда там! Уже могли бы работать егеря, из нарезного оружия пуля летит далеко и относительно точно. Но как стрелять, когда толпа православных воинов бежит на тебя. Наверняка братушки мои сейчас всех святых поминают, чтобы только расступились пленные. Ну или маты в конструкции загибают.

Пруссаки не собирались отпускать добычу. Они уже были готовы преследовать. И да благословен будет тот, кто посчитал, что в этой ситуации нужно сперва построить линию, а уже потом качественно выбивать беглецов. Ну и тех, кто их освободил — нас.

Сзади, донеслись лающие команды. А потом сухой, слитный топот сотен сапог — враг пошел вслед за нами. Но мы, первые из нас, уже врывались в спасительную темень густого леса.

Едва мы вывалились на лесную опушку, воздух вокруг нас буквально запел от свинца. Пруссаки вышли на открытое пространство и открыли беглый огонь из своих ружей, пытаясь отрезать нам путь. Пули щелкали по стволам, сбивая кору и ветки, которые градом сыпались нам на головы.

Рядом глухо охнул кто-то из спасенных солдат, рухнув лицом в мох. Я почувствовал, что цепка, вырванная из дерева вражеской пулей, ударила мне в лоб. Покачнулся, но и на ногах устоял и разум не затуманился.

Но враги недооценили то, что ждало их в тени этого леса.

Едва мы нырнули за толстые стволы елей, как с опушки грянул ответный залп. Наш егерский заслон ждал.

Лес вмиг заволокло густым, едким сизым дымом. У каждого стрелка наготове лежало по два-три заранее заряженных штуцера, прислоненных к стволам деревьев или удерживаемых на ремнях.

Я упал на колено за широким кочковым бугром, лихорадочно вытирая пот со лба, и тут же схватил свой штуцер. В ушах звенело, сердце колотилось где-то в горле, но адреналин заглушал страх. Прусская пехота, пытаясь развернуться в линию для штурма леса, несла потери. Но было бы нас не десяток, а хотя бы сотня, тут бы и умылись бы немцы кровью, еще задолго, как это случится в 1944 году.

Я поймал в прорезь прицела прусского офицера в треуголке, который отчаянно махал шпагой. Он уже был ранен в плечо, по касательной, наверное, задело. Так что нужно довести начатую моими побратимами работу.

Палец плавно нажал на спуск. Отдача больно лягнула в плечо, но сквозь дым я четко увидел, как офицер взмахнул руками и рухнул в траву. Не тратя ни секунды, я отбросил пустой штуцер, подхватил со ствола второй, уже взведенный и готовый, прицелился в другого шинельного мундира, суетившегося у опушки, и снова нажал на спуск. Есть! Еще один выбыл из игры.

— Уходим! — кричали за моей спиной, когда я, обращенный лицом к врагу, продолжал выцеливать врагов.

Все правильно. Если продолжать такой вот бой малыми силами, то это только вопрос времени, и не продолжительного, когда нас прижмут. Так что…

Я оглянулся на спасенных пленных — те уже ковыляли меж деревьев, поддерживая раненых. Вокруг нас шумел древний, равнодушный лес, пахло сыростью, хвоей и порохом.

Их всех нагонят — это как пить дать. Судя по тому, что мерными шагами, сохраняя линию, пруссаки шли к лесу, от нас не отстанут. Усталые, изнеможденные, легкораненные, тогда как тяжелых приходилось оставлять, но люди не уйдут от погони. Но был и другой план.

— Ефим и моя тройка. Мы уходим, будем отводить их в сторону, — решительно сказал я.

Постарался, чтобы в моём тоне было как можно больше строгости, а слова звучали так, чтобы их не было желания подвергнуть сомнению или начать спор.

Рискованно, но как иначе? И где тот прапорщик вообще, из-за которого все это затеялось? Что-то мне подсказывало, что он не вернулся в плен, а первым добрался до спасительного леса и продолжает бежать прочь от пруссаков.

Мы взяли факелы, Ванька быстро, удивительно ловко, высек искру из огниво и поджег их. Взяли по два каждый, чтобы казалось, что нас тут много, что все убегают именно туда, куда мы и собирались уводить преследователей.

— Бог в помощь! Не поминайте лихом! — кричали нам оставшиеся егеря, которые замыкали толпу беглецов.

И что это за такое: хоронить нас, еще и близко не мертвых. Слова звучали, как прощание.

Мы отбежали еще немного, а после остановились. Факелы примостили к деревьям, закрепляя их между веток. Очень пажароопасно было бы, если бы не моросил дождь, ну и не прошел ливень двумя часами ранее. Так что не должен сильно загореться лес, даже если факелы сорвутся.

— Товьсь! — крикнул я.

По одному штуцеру, по два пистолета. Все уже заряжено.

— Ба-бах! — прозвучали три выстрела и сразу же еще три, словно бы стреляли не меньше шести человек.

Пруссаки, вошедшие уже в лес, тут же стали разворачиваться в нашу сторону.

— Бах! — выстрелил я из штуцера, заприметив тень врага.

Попал.

— Теперь они точно за нами увяжутся, — сказал я, наблюдая, что никто из немчуры не отправился чуть правее от себя, туда, куда убежали все другие русские воины.

— Уходим! — решительно сказал я.

Игра в кошки-мышки началась. И не факт, что я не злой и когтистый кот.

Глава 12

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

— За мной, быстро! — и я, крепко сжимая факел, ринулся в лес, выбирая направление, о котором договаривался с Ефимом, — На запад, прочь от ручья, прочь от возможного пути наших основных сил, туда, где простирались самые густые и запутанные заросли, где каждый шаг был риском, но и каждая ветка — укрытием. За мной последовали Ефим и трое егерей.

Я выглянул немного из-за старого, узловатого дерева, стоявшего на самой опушке. В метрах ста от нас, на кромке поля, где ещё минуту назад бушевала суматоха, застыла колонна прусских солдат.

Пусть не было видно ни выражения лиц, ни глаз, но по общей статичной позе, по некоторой скованности, читалась нерешительность. Они не горели желанием врываться в этот тёмный, полный