Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Египетская сила! Да что ж за хрень такая?

— Вы ещё присягу давали русскому государю! — не выдержал я и зло вымолвил.

— А ну, солдат, развернулся и пошёл! — прошипел капитан, его тон не допускал возражений.

— Господин поручик, меня послал к вам господин… Что мне ему ответить, что вы остаётесь верны своему слову чести? — спросил я у третьего, того самого товарища нашего корнета. Это был последний шанс.

Он замялся, но потом твёрдо произнёс:

— Долг сильнее… Тем паче что я давал слово чести служить до смерти.

Два других офицера уставились на поручика как на ничтожество. Было видно, что тому неприятны такие взгляды, но он тут же встал и подошёл к выходу из палатки.

— Что встал, унтер? В моё распоряжение поступаешь, — жёстко и пренебрежительно фыркнул поручик, уже выходя из палатки.

— Так точно, Ваше благородие, — сказал я, хотя весьма хотелось дать хорошую оплеуху этому типчику. Признаться, и двум другим офицерам тоже хотелось дать, чтобы они немного пришли в себя. Что за нахрен «слово чести» не бежать из плена? А как же служба? И ведь видно, что они не трусы какие, чтобы жить в тёплой палатке с обильным питанием и благодарить бога, что не приходится кровь проливать.

— Что ж, уходите. Бог вам судья, что вы нарушаете данное слово. Мы не будем поднимать крик, — сказал капитан, отворачиваясь.

Еще бы… Это уже было бы явным предательством.

— Впрочем, господа, да, вы правы, — сказал тот, о спасении которого просил наш корнет.

Стал и не пускает меня из палатки. Тут еще и вся обстановка… Спешить нужно. И то, что я не понимал, как можно оставаться в плену, даже если и слово дал, если твои товарищи прямо сейчас умирают на поле боя, если твое Отечество в опасности. Сидеть на заднице мирно? Мол, слово дал? Кому? Врагу, который свои слова не сдержал? Пусть Тильзитский мир между Россией и Францией и без того трещал по швам. Но факт — они нарушили его открыто, пришли завоевывать нас.

Я думал, мне придётся даже подтолкнуть поручика, чтобы он быстрее зашагал прочь. Он как будто бы и нарывался на это, остановился у выхода из палатки. Злость меня обуяла.

— Да как вы смеете! — громко, сильно громко сказал он.

Не так я толкнул его, как он возмутился и прямо выпал из палатки.

«Что за спектакль?» — подумал я, предполагая, что придется или силой тащить поручика, или оставлять.

— Не смейте меня бить! — громко сказал поручик.

А ведь я только чуть было не спотыкнулся об него. Хочет, чтобы показался чистеньким? Мол, что слово нарушает вынуждено, под напором дикого младшего унтер-офицера? Да плевать мне! Любой ценой нужно выполнить приказ и сохранить своих людей.

Так что я был готов еще и откровенного пинка под зад дать этому, с позволения сказать, офицеру, но тот… как дал старт, словно лось по кукурузе, побежал в сторону леса, не замечая никаких препятствий.

— Клоун! — вырвалось у меня.

Тут же всполошились все прусаки, которые только что веселились у костра. Крики, топот, звон оружия извлекаемого — лагерь оживал.

— Уходите! Уводите офицера! Я уйду с тройкой, как по второму плану. Готовьте прикрытие. Ефим со мной, — скомандовал я, не теряя ни секунды.

Ох, и несет меня нелегкая на приключения. Вот только в кино одно, а тут можно так «наприключаться», что и совсем-совсем мертвым стать. Но разве же это должно остановить меня?

Я посмотрел на то, в каких скотских условиях держат русских богатырей. Сердце защемило. Свои… а русские своих не бросают. Тем более, что сейчас я видел в этом смысл и для успеха всей операции.

— Уходите! — кричал я, нанося сильнейший удар по одному сонному пруссаку, который дремал у входа в «загон» с людьми. — Православные, бегите в лес и дальше прямо…

— Бах! — разрядил я один из своих пистолетов в бегущего пруссака.

Тут же, Ванька, бывший рядом со мной, лихо, с остервенением, стал ломать загон. И успешно. Не сразу, но к нему присоединились проснувшиеся трое русских воинов, оказавшихся в плену. Руки их были связаны, но они грудью, падая телом на доски и бревна, разрывали не самую прочную конструкцию.

Еще пруссак… Он был не один, двое его товарищей остановились и спрятались за грубо отёсанными досками загона, даря немного времени.

Я открыл «загон», я разрубил веревки, которыми были связаны люди. Все… дальше спасение пленных — дело самих племенных. Хотят ли они таковыми и оставаться, или долг свой перед Отечеством выполнить? Да и вообще… как скот содержатся.

— Бах-бах! — прозвучали два выстрела.

В это время мимо меня пробегали русские воины, желающие сбежать из плена. Один из них был сражен ружейной пулей пруссаков. Потом еще выстрелы, я видел, что трое русских воинов остались лежать между «загоном» и лесом.

— Уходите за овраг, к тем кустам, и быстро! — приказывал я своим бойцам и тем спасённым из плена русским воинам, которые уже добежали до опушки леса.

Каждый жест, каждое слово должны были нести уверенность, иначе этот хаос разорвал бы наш хрупкий план.

— А ты куда? Не нужен второй план, справимся и так. Уйдем! — Усач, крепкий солдат с бурыми усами, по-дружески толкнул меня плечом, и я едва удержался, чтобы не ответить ему такой же заботой.

В его вопросе сквозила искренняя тревога, что даже в этой суматохе тронуло меня. Они становятся для меня своими. Я, думаю, тоже для них свой.

Я посмотрел в сторону прусского лагеря. Они не бежали на нас, да и мало там было людей, которые готовы к бою. Да и выстрелы, которые прозвучали в сторону скапливающихся пруссаков поохладили их пыл. Ну и я не заметил в темноте, может и офицеров с ними не было, как и приказов. А вот тут прусская дисциплина была нам на руку. Пусть ждут приказов, а мы успеем убежать.

Сбивались в десятки, значит не отстанут все же… План Б, без других вариантов.

Заслон был готов. Там собрались егеря и примкнувшие ранее к нам пехотинцы, несколько казаков. У каждого по два и более штуцера или гладкоствольного ружья. Но стрелять они не могли. Прямо на них устремились бывшие пленные.

А вот пруссакам ничего не мешало стрелять по толпе. И они это начали делать. Пока не шибко организованно, не залпами, но уже по крикам и звукам падения было понятно, что до леса добегут не все русские воины.

Тяжело было осознавать это, тем более убегая впереди, словно бы прикрываясь живым