Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

И все же в нем было немало чего от мальчишки, мечтателя, что искренне верит в справедливость и немедленную награду за доблесть. Меня же жизнь, или, быть может, не только она, учила, что не стоит ждать благодарности даже за самые благие дела, особенно на войне. Ну, может, время сейчас такое, и я не совсем правильно рассуждаю, честное. А что насчёт офицерства…

Мои познания в армейских порядках и не только, были куда шире, чем того можно было ожидать от простого унтера. Я знал, что да, были исключения, когда недворяне становились офицерами, и любой офицерский чин сразу же давал личное дворянство. И для этого кое-что у меня есть. Кое-что, что могло бы открыть двери, закрытые для многих. Но точно не все, что нужно.

— Ваше благородие. Я сделаю это. И не потому, что вы обещали поспособствовать… Вы попросили… поэтому, — сказал я, прежде чем погрузиться в собственные размышления.

Он хотел, это было видно, обнять, но остановился, сделал вид, что что-то его увлекло, пошел «наводить порядок».

— Ты благородный человек, — сказала Аглая, почти неожиданно появляясь на месте, где только что был корнет.

Я заметил, что она рядом, подслушивала, прячась за сосной. Сосной… Это молодое тело влияет даже на то, что в присутствии девушки и название хвойного дерева наделяется пошлым значением.

Но я кремень… Вот только, может это и привлекает более всего девушку. Она со мной периодически кокетничает и сильно нервничает потом, что я не у нее ног.

— Подготовь мне, Аглаюшка, на пятерых на три дня сала, да сухарей, займись делом, — сказал я, почти что прогоняя девушку.

Рядом с ней не о сложной операции думать начинаю, а об сосне… и как к ней прижать могу. Может и сделаю это, но потом. Казаки точно ночью горло перережут, случить такое. Аглая уже в отряде живет по принципу: «И сам с ней не буду, и другим не позволю». Хотя вряд ли правило распространяется на корнета. Но он как будто и не понимает этого.

Что до Аглаи, то очень смешанные чувства. Ну не так смотрят на дам, чтобы с ними искренне желать заниматься грехопадением. Но… она красотка и словно бы, да простят меня все дамы, да и сам чтобы себя простил, как «на мясо» смотрю. Нельзя так.

Давить эти млятские гормоны нужно внутри себя. Я — взрослый человек и глупостями не занимаюсь. Я не продаюсь похоти, а умом и рассудком выбираю. С кем и как. И не с Аглаей! Точка!

Эка я грозный и принципиальный в своих мыслях. Ну-ну… посмотрим.

И чтобы выветрить из головы Аглаю, я подумал об офицерстве.

Первое, о чем могли споткнуться любые солдаты, мечтающие об офицерстве, — это грамотность. Как я понимаю, она должна быть не просто на том уровне, чтобы уметь написать свою фамилию и имя. Офицер должен был читать рапорты, писать донесения, разбираться в картах, понимать военные уставы и, возможно, даже бегло читать на французском, чтобы хоть как-то ориентироваться в захваченных документах или допросах.

С этим, как я думаю, у меня было все в порядке. А чего не доставало, то уверен, что смогу быстро подучить, ведь мозги мне достались неплохие. Осознание, которое в них вселилось, уже имело за плечами такой багаж знаний, который, если я правильно только поведу себя, вполне мог удивить и даже отучившихся в высших учебных заведениях дворян. Я чувствовал себя энциклопедией на двух ногах, готовой раскрыться в нужный момент.

Ещё что должно быть обязательно — это личная воинская доблесть. В этом уже можно было споткнуться. Пусть корнет летает в облаках и думает о том, что наши подвиги будут обязательно учтены. Я бы не был в этом категорически уверенным. Война — это не театральная сцена, где каждый герой получает свою аплодисменты. Чаще всего доблесть растворялась в хаосе боя, или её приписывали тому, кто оказался ближе к начальству, или тому, у кого был более громкий голос, чтобы заявить о себе. Я знал, что храбрость, как и справедливость, часто слепа, и только по счастливой случайности или покровительству сильных мира сего она получает своё должное.

А вот еще один фактор — выслуга лет — и вовсе тормозил мое вероятное офицерство. Для того чтобы считаться старослужащим, мне было очень далеко — это лет пятнадцать, если не двадцать службы. В регулярной армии для простолюдина это был путь в ад, медленный, мучительный подъем по лестнице чинов, где каждый шаг давался кровью и потом, и редкие счастливчики доживали до офицерского чина, если вообще доживали. Такова была суровая реальность 1812 года.

— Я сделаю всё, что от меня зависит, — сказал я, до того ещё раз подумав.

Не кому-то, себе. Мой голос звучал твёрдо, без тени сомнения, хоть внутри и кипела борьба между прагматизмом и неожиданно проснувшимся чувством долга.

Я вернулся к костру. Сумерки сгущались, воздух становился колючим, и аромат дыма смешивался с запахом сырой земли и хвои. Вокруг одного из двух костров сидели наши егеря, их голоса, хриплые и усталые, тянули что-то заунывное, старинное, о горькой доле солдатской.

Им подпевали пехотинцы, низкие голоса которых придавали песне еще больше тоски. Казаки, как всегда, держались несколько поодаль, вокруг своего собственного костра, и оттуда то и дело ветерок приносил нам дразнящий запах жареного сала, шипящего на углях.

Куркули. Так назвала бы таких людей моя бабка — те, что умеют припрятать ресурсы только лишь для себя. Хотя и у нас было что припрятать. Часть того обоза, который мы все же по большей части отправили обратно в поместье, была нами, как я считаю, по справедливости взята себе.

Ну и собственно, некоторые съестные запасы, которые нас выручали и будут выручать на протяжении всего нашего продвижения к Второй русской армии. Пара мешков сухарей, несколько окороков, да фляга доброго спирта, что согреет в студеные ночи.

Корнет, подойдя к нашему костру, бросил на тлеющие угли несколько сухих веток. Искры взвились вверх, ненадолго осветив его юное, но теперь уже серьёзное лицо. Он посмотрел на всех, собирая взгляды, а затем произнёс:

— Братишки, нам нужно выручить из плена… из того военного лагеря, который находится в шести верстах… одного человека. Офицера.

Потапыч с удивлением довернулся в мою сторону, чуть было не соскользнув с поваленного дерева, на котором сидел. В его глазах читалась смесь недоверия и некоторого раздражения.

— Плут наш корнет… — пробасил он, почесав заросший подбородок. — Сперва ко мне обратился. Я отказался. Нашел иного,