Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Тут же все взгляды, до этого прикованные к корнету, или в поиске, куда же это запропастилась Аглая, обратились в сторону старого служаки. Тишина наступила мгновенно, только треск костра нарушал её. Солдаты, что только что пели, замерли с полуоткрытыми ртами.

— А что, глазенки выпучили? — Потапыч обвел их взглядом, полным превосходства и усталой мудрости. — Коли приказ поступил бы, я б и в такие дни отказывался. А меня попросили, спросили. А я и сказал, что нет… Куда ж мы полезем, в самое логово змеиное? Да еще ночью. Французские, ну пусть прусские, лагеря не шутка, там стража, дозоры, каждый куст шепчет о смерти.

— А я полезу, — решительно сказал я, вскочив на ноги. В груди что-то сжалось, адреналин уже разливался по венам. — И не будет там кустов смертельных. Они тут, на наших землях, чувствуют себя в безопасности.

Тут же егеря и пехотинцы заёрзали, а их зеньки, до этого удивленно уставившиеся на Потапыча, теперь выпучились в мою сторону. Их взгляды метались между мной и Потапычем, между безрассудной отвагой и горьким опытом.

— Кто со мной, братья? — Голос мой окреп, я чувствовал, как слова обретают вес. — Или потом скажут, что мы смотрели, как в плену мучаются православные, а для этого ничего и не сделали? Со славой хотим прийти к генералу Багратиону, кабы и рублём нас наградили, или приползти, как те побитые собаки, что хвосты поджали? Мы же не за тем прошли столько дорог, чтобы в итоге сдаться перед страхом!

— А ты словами-то не кружи, Платон, — впервые так строго и решительно сказал Потапыч в мою сторону, его голос был низким, не по нраву мои слова. Он медленно встал. — Ещё неведомо, за что по голове погладит, а за что по спине шпицрутеном согреют. Не всякая доблесть одинаково ценится, а смерть впустую — глупость, а не подвиг. Помни об этом, юнец.

— Дядька, ты не перечь мне, — ответил я, не уступая ни на йоту. — Никто не пойдёт — так я один схожу, ибо слово я уже своё дал. И перед господином корнетом, и, что важнее, перед собой.

Молчание повисло в воздухе, напряженное и звенящее. Один из пехотинцев, усач с повязкой на голове, который всегда молчал и слушал, подал голос, его вопрос прозвучал словно выстрел в тишине.

— Ты что, в офицеры метишь, Платон?

— В честные русские войны мечу, — ответил я ему, глядя прямо в глаза, без тени колебания. — Да бить супостата, где увижу, если только не глупость это. А там русские люди! Их можно спасти!

Установилась пауза. Вновь все глаза и взоры были обращены в сторону Потапыча. Он медленно обвел взглядом всех, кто собрался у костра, словно оценивая каждый вопрос, который мог прозвучать.

— Глазёнки свои поломаете, — через некоторое время сказал он, его голос был глухим, но не лишённым какой-то усталой заботы. — Сам я, думаете, в том перечислении не буду? Буду. Но не пойду. Вот это вот ползать, как ты, Платон, в той усадьбе, — это не по мне… Срака старая, подниму, так и не отпущу. Буду ползать только седалищем кверху.

Все дружно заржали, как те кони, — громкий, искренний смех, разрядивший напряжение. Даже казаки, до этого державшиеся в стороне, как-то завистливо посмотрели в нашу сторону, словно желая присоединиться к общему веселью.

— Ну, тогда я пойду с тобой, — неожиданно, от кого и не думал такое услышать, сказал Усач.

Тот самый, что недавно задал вопрос об офицерстве, теперь смотрел на меня с новой решимостью.

— Ну, таким мы уже ползать привычные, — подхватили остальные бойцы, те самые, которые некогда со мной ходили на разведку в усадьбу. Их голоса звучали бодро, в них чувствовалась готовность к приключениям.

— Добро. В сторонку отойдём, — сказал я и тут же встал, показывая направление, где эта самая сторонка находится — за небольшим скоплением кустов, подальше от глаз любопытных.

Зайдя за кусты так, чтобы поменьше любопытствующих глаз нас смущали, я начал небольшое представление. Это была не просто тренировка, а некий ритуал, который должен был сплотить нас и показать, что я не просто зову их за собой, а знаю, как действовать.

— Вот у костра сидит враг… И не думает, что на него нападают. Как его изничтожить? — менторским голосом, словно бы принимая экзамены у студентов, говорил я.

Молчание мне было ответом. Мои бойцы смотрели на меня, ожидая продолжения. Они ждали не просто слов, а демонстрации.

— Ты, Платон, не к тому обратился, — сперва услышал я голос, а потом словно бы медведь, пробирающийся сквозь чащу, послышался треск и шелест кустов. Из темноты вышел один из казаков. — Такая подлая служба — это наша казачья.

— Да, Платон, лучше казаков со спины никто не нападёт, — зло пошутил усач, но тут же изменился в лице, когда казак схватился за саблю, обнажая её на несколько дюймов.

— Давайте шутки шутить будете тогда, когда мы дело сделаем, — сказал я, становясь между ними, мой голос был твёрд. Затем я обратился к казаку: — Ну, покажи, на что ты способен. А ты, — я указал на Усача, — садись спиной к нам.

Подопытный нехотя, но он это сделал, усевшись на землю спиной к казаку. Казак усмехнулся, его глаза горели азартом. А потом отошёл в сторонку и вполне лихо подполз, так что, может быть, и я лучше бы не сделал. Двигался он бесшумно, как тень, словно сливаясь с землёй. Резко, чуть приподнявшись, он не ножом, а взяв небольшую палочку, одной рукой закрыл рот усачу, а другой стал бить ему этой палочкой в печень. Раз… два… пять раз…

— Бам! — жёстко с кулака прилетело казаку. Тот откатился на метр, я тут же стал между ними, преграждая путь.

— Тебе, — жёстко сказал я казаку, который уже поднимался и смотрел так, словно бы видел перед собой француза, который только что лично спалил целую казачью станицу. — Хватило бы и того, чтобы ты показал, а не лупил палкой. Не нужно показывать зверства, достаточно продемонстрировать умение. А тебе, — я повернулся к Усачу, — я же сказал «спиной к нам». Нечего было выкручиваться. Откуда такая реакция? Учись сдерживаться.

Оба горячих парня, поворчав, пожали друг другу руки и даже обнялись. Прямо по-мужски получилось. Считай, что подрались, а потом после драки остались друзьями. В их глазах заиграло уважение, словно мой удар, хоть и был неожиданным, показал им, что я не просто говорю, а могу и показать, и остановить.

— Готовьтесь к вылазке! Вот там, ночью и покажете, какие вы воины, — сказал я.