Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

деревню. Скорее сделали это не из-за того, чтобы проявить гуманность, хотя я рассчитывал, что всё-таки и это имело место быть, а потому что коровы до крайности замедляли ход. Они мычали, разбредались, требовали внимания, и каждый лишний шаг с ними был на вес золота.

А так, благодаря тому, что у нас ещё были кони, да этим… мы имели возможность запрягать в телеги сразу хоть и по три коня. У конных же было по два заводных. Значит, животные будут меньше уставать, и мы можем сделать хоть даже и двойные переходы. А где меньше остановок, там и быстрее идём. Это была очевидная истина, которую в прежней жизни я бы назвал «оптимизацией логистики».

Двадцать вёрст, целый день пути почти что мы не видели никого. Ни души, ни пылинки на дороге, кроме той, что поднимали наши собственные кони. Местные боялись выходить на тракт, французы… Не знаю, думали, что они несколько сменили направление и вышли на Минский тракт, в сторону Полоцка.

Уже даже начинали расслабляться, а потом заметили, что вдали пыль стоит столбом, словно гигантский невидимый зверь прошествовал по тракту.

— Стоим! — раздался приказ по всей нашей колонне, резкий, как выстрел, мгновенно сбивающий всю расслабленность.

— Нужно вперёд пропустить. Там, наверное, не меньше полка впереди идёт. А потом свернём на другую дорогу, местную. А то стоим прямо на Бобруйском тракте, — пояснял Потапыч, не мне конкретно, но его слова разносились достаточно громко, чтобы я их услышал.

— И сворачивать в лес пора. Удача и так была благосклонная, — сказал я.

Эти места казались мне незнакомыми, хотя я и помнил карту, которую держал в руках в иной жизни. У корнета были карты, но такие: что с ними, что без них… Я примерно понимал, где мы идём, и что где-то здесь должна в будущем проложена Минская Олимпийская дорога. Но вокруг был непролазный лес, густой и тёмный, полный неведомых троп и опасностей. Если идти, то нужно через деревни пробираться, а это лишние риски.

Скоро мы пошли, причем практически след в след тому полку оккупантов. Подошли примерно на две версты к месту, где они стали на отдых.

Но меня услышали… Мы свернули на лесную дорогу, узкую и едва заметную, что пряталась среди густых кустов и вековых деревьев. Лошади фыркали, пробираясь через заросли, а ветки хлестали по лицам, оставляя мелкие царапины.

Я шел конно, непривычно, скоро стало побаливать седло… Нет, не то, на котором я сидел, а которым восседал. Но терпеть можно было. Так, неудобно, не более.

А сколько ещё идти? На машине, думаю, хватило бы и трёх часов, чтобы добраться до нужного места. Багратион должен быть где-то в районе Лепеля, выходить в сторону Бобруйска. А в этом времени, в этом проклятом восемьсот двенадцатом году, даже не пять дней до туда колдыбать, чтобы не пару недель.

На четвертый день погода стала меняться. Под тяжелым, низким небом, что обещало дождь, наш небольшой отряд пробирался по раскисшей дороге. Грязь чавкала под копытами лошадей, липла к полам мундиров, забивалась в складки сапог.

Каждый переход вытягивал последние соки, но отступать было нельзя — война не терпит задержек. Будем медлить, то в Тарутино только и застанем русскую армию, уже когда Москва будет сожжена.

Я держался часто рядом с корнетом, не навязчиво… Но мы иногда переговаривались, он спрашивал, а я отвечал. Постепенно, но за неимением собеседников, как мне казалось, мы становились… Нет, не друзьями, потому как сословность никуда не делать и часто было так:

— Платон, знай место свое, унтер.

И я отступал на время. А ведь до этого считай, что час почти на равных общались, обсуждали, вспоминали бои, даже немного и Аглаю пропесочили. Но не проходит и получаса…

— Платон, а давай я тебя научу словам из французского…

Скука, она, как и голод — не тетка. Придется довольствоваться размоченным сухарем, ну или с младшим унтер-офицером общаться, который — это я — хоть как-то грамотный. Конечно же, я немного притворялся, не демонстрировал того, что все слова, что «учил», уже давно знал.

Тут же и Аглая была, ставшая что-то вроде бы личной служанкой офицера. И нет… Она, используя свои женские чары, так и не позволила корнету, который явно плыл в ее присутствии, сделать то, что с ней сотворить хотели все в отряде. Девчонка молодец оказалась. Умело лавировала, повода не давала. Но офицера держала в тонусе.

Я почти уверен, что ему такое общение на пользу пойдет. Не так теряться рядом с дамами своего света будет. Ведь Аглая с ним нередко даже на французском разговаривала. Как, впрочем, и со мной. Держусь, не поддаюсь… кремень.

Был один вопрос, который заботил Ваньку-егеря, весельчака, а еще и того, кто задает вопросы, что иные постесняются.

— А нужды где она справляет? — спрашивал он очень часто, может на день раз пять.

— Подглядеть, стервец, желаешь? — это уже часто так отвечал Потапыч.

Другой бы покраснел, а Ванька только повторял вопрос.

— Так в панталоны и справляет. Пробовал? — подначивал молодого бойца старый фельдфебель.

— Он-то? — Усач отозвался. — Да только в панталоны и справляется. Боле, чем от старого коня немытого смердит.

И неизменно тихий лес отзывался эхом на громкий смех. И даже корнет смеялся, хотя сперва делал вид, что такие вот «грязные», «мужицкие» шутки не слышит.

И Аглая и Ефим, нашли свое место в отряде. Неизвестно, что с ними будет, когда мы дойдем, но пока у нас была дружеская атмосфера, в которую постепенно, но все же вовлекались и казаки.

Ефим же нередко подсказывал, куда и как идти, словно чувствуя лес. Она нередко занималась кашеварством. Готовила неплохо. А еще…

— Аглая, пройдись рядом с теми тремя, чуть идут уже, — говорил я, указывая на бойцов, которые чуть ноги перебирали, замедляя общий темп.

И она шла… Только задом, пусть и не отчетливо выделяющимся в мешковатой одежде, вильнет… И вот эти трое уже идут на обгон других бойцов отряда. И откуда только силы берутся.

День… еще один… Я уже смирился с тем, что мы идем в лесу, что волки нередко воют, но не нападают: и костров больше разводим, и караульную службу блюдем, как бы в присутствии Аглаи не звучало это слово. Дубрава… березняк… озерцо, но нет времени на помывку, да и пиявок столько…

Ванька, не стесняясь, а может и специально решил «блеснуть» голыми телесами перед Аглаей зашел в одно из таких озер…

Обссыкали весельчака всем отрядом.

Нет, не унижали, а чтобы снять с него