Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Ваше благородие, — произнес я на очередной день, придерживая польскую конфедератку, в ней был, а она не хотела быть на мне, то и дело съезжала на уши. — Уже вот-вот Бобруйск. Может нужно подумать, как написать рапорт? Не написать его, нет чернил и бумаги. Но что говорить.

— Предлагай, — резко посерьёзнев, махнул правой рукой он.

Впервые ранее больной рукой машет. Да тут, если и заживает, то на людях, словно на собаках. Удивительно, что иммунитет очень достойный у «богатырей». И я выдал… свое видение… И настаивал, что нам важно сохранить мундиры поверженных, чтобы не выглядел доклад, словно бы бахвальство.

— Платон, тебе обязательно нужно рекомендоваться на офицера, — произнес он чуть тише, понизив голос так, что слышал только я, и его дыхание клубком пара запуталось в холодном воздухе. — Только тебе тет-а-тет говорю, даже с Потапычем чтобы этого не обсуждал. Но особо ты грамотный… и смелый. Не всякий унтер посмеет так разговаривать со своим командиром.

Я — не всякий. Я тут для чего-то. Осталось только понять, зачем и почему. Ну а пока ответов на эти вопросы нет… Буду воевать.

— Пошли, браты, в разведку. Посмотрим, что за полк немецкий рядом стоит, да как его обойти нам, — сказал я и повел свою тройку, вместе с Ефимом в ночь.

Друзья! Обращаемся к вам здесь. Поддержите нас лайками. Но не запросто так. Наберем тысячу — выложим главу бонусом. Приятного чтения.

Глава 10

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

За последние дни наших сплошных переходов — от рассвета до поздней ночи, по разбитым дорогам и сквозь туманные чащи, — я не могу сказать, что мы с корнетом сдружились в обычном понимании.

Но между нами, несомненно, установилась некая, странная связь. Молодой человек, выросший, похоже, в тени более значимых особ, привык оставаться ведомым, хоть и имел зачатки лидерских качеств и острый ум, что пробивался сквозь налет неопытности. Он был как хорошее, но невыдержанное вино, которому ещё предстояло набрать крепости. Возможно, интуитивно ощущая, что я не совсем тот юный унтер, каким кажусь, он начал тянуться ко мне, как к некоему негласному ориентиру.

Ко мне, но и к Потапычу. С дедом понятно. Но я… Хотя о чем это? Вон, в гражданскую войну за советскую власть полками и даже дивизиями командовали юнцы. И ничего, выиграли же большевики, значит слушали недорослей, которые скорее были старше не по годам, а по разумению своему, многим другим фору дали бы.

Мы остановились у раскидистого дуба, чьи большие листья дрожали на ветру, а под деревом было все изрыто. Кабаны жёлуди искали, а может и трюфели. Никогда не любил эти грибы, так что аппетиту не прибавилось. Впрочем, этого добра, почти что голода, и без того хватало. Хотели есть, но даже больше отдохнуть.

И я вот так лег бы, и как герой нетленки Льва Толстого Андрей Болконский, наслождался бы небом, пусть — и слава Богу — не Аустерлица; листьями дуба. Так нет же, вызвал меня к себе корнет. И я догадывался, зачем. И не сказать, что был в восторге от догадок.

Лошади устало фыркали. Корнет, сняв кивер и почесав затылок, тяжело вздохнул.

— Платон, ты понимаешь, что гусарский полк на этом направлении был только один? Это мой гусарский полк, Ахтырский. Значит, там может быть тот офицер, с которым я преломлял хлеб… И он… я знаю его, я должен его спасти с плена.

«Преломлял хлеб, а еще и звенел бокалом вина, а потом и водкой, что ж скрывать», — добавил я про себя, вспоминая не один офицерский вечер, которые видел в прошлой жизни, читал о них, времен войны 1812 года. Его слова, хоть и наивные, отдавали искренней, неподдельной привязанностью к боевому товарищу, что была так характерна для русского офицерства.

Ночная разведка прошла неплохо. Мы поняли, и кто рядом с нами расположился, и что этот полк сильно оттянулся на запад от остальных сил вторжения наполеоновской «армии народов». Пруссаки. И конечно же я рассказал про то, что мы видели пленных. Я описал одного из них, гусара, тоже ахтырца, как и наш корнет.

На свою голову сделал это… Он уцепился в меня словно клещ и не отстает.

— Ваше благородие, — некоторое время подумав, начал говорить я, глядя ему прямо в глаза. Ветер трепал светлые волосы корнета, а он и не обращал внимания, раньше бы головной убор бы надел, волосы — фетиш офицера, всегда причесаны должны быть. — Признаюсь честно, если бы не это ваше человеческое, правильное по-христиански обращение ко мне, когда вы не гнушались ни словом добрым, ни куском хлеба поделиться, то я бы долго задумывался, стоит ли его исполнять…

Глаза корнета сузились, а на лице промелькнуло недовольство. Он явно не ожидал такой откровенности от младшего унтера.

— Подчинение, младший унтер-офицер! Ты забыл об этом? — его голос стал резче, но в нём всё ещё не было той откровенной надменности, что свойственна иным молодым дворянам.

— Ни в коем разе, Ваше благородие, — поспешно, но с достоинством ответил я. — Но ведь можно пойти на выручку вашего товарища и не выручить его, а только усугубить положение. А мы столько с вами прошли — и голод, и холод, и встречи с французскими фуражирами, когда каждый солдат был готов вцепиться в горло за последнюю крошку сухаря… уж простите, подчинение, конечно, есть. И даже скажу так: вы завоевали уважение среди солдат и даже казаков, что казалось и немыслимым с их-то свободолюбием!

Это было приятно слушать нашему командиру, и я посчитал, что словно тот Потапыч, сумел сыграть на нужных струнах души корнета, что он послушает меня. Но…

— Ты должен его привести мне… Прошу. И более не вынуждай ВОТ ТАК просить тебя.

Тут что-то очень важное и личное. И корнет, Карл Иероним Лерон, как звали офицера, не отступит. Тут или сильно поссориться и даже быть арестованным, или пойти и вызвали того ахтырца из плена. Ну или попытаться это сделать.

— Говорю с тобой, и словно бы не с солдатом, а с офицером… — Его взгляд устремился куда-то вдаль, туда, где, видимо, рисовал себе картины будущих подвигов и награждений. — Уверен, оценят наш подвиг и поставят меня как минимум командовать ротой, а то, может, и батальоном! А я найду с кем поговорить о том, чтобы тебя быстро