Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

class="p1">Да… и мне нужно будет показать, какой я… Волнительно, если уж быть откровенным. Идем словно палкой ворошить осиное гнездо. Крепко думать нужно, как от этих ос потом сбежать.

Глава 11

Юго-Восточнее Минска, неподалеку от Бобруйска

10 июля 1812 года

Разведка, которая была проведена ранее нашими егерями и казачьими дозорами, указывала на то, что особого контроля за пленными оккупанты, а это были явно прусаки, не осуществляли. Их лагерь, по всей видимости, был временным, разбитым наскоро, и они не ожидали нападения или попыток побега. Прусские солдаты были известны своей педантичностью, но сейчас, в глубоком тылу, они, видимо, расслабились.

А может потому еще пресловутой дисциплины не было, что пруссаки тут вынуждено. Хотя это их и не на грамм не оправдывает. Но должны же они чувствовать укор чести, что русские проливали кровь за Пруссию, что они впервые не дали Наполеону победить с явным преимуществом при Прейсиш-Эйлау. А тут… пришли такие «легион СС». Вот как ни крути, но у меня постоянно всплывают ассоциации со Второй мировой войной.

Точно мы не знали, но догадывались, что непосредственно линия соприкосновения между французской и русской армией уходила далеко. Хотелось бы, чтобы не дальше, чем на тридцать вёрст, но это только лишь наши хотелки. На самом деле, ещё как бы не сто вёрст пилить до того места, где кипели настоящие бои и где можно было найти основные силы русских войск. Это означало, что мы были в глубоком тылу противника, что делало нашу задачу еще более рискованной, но и давало некоторый шанс на успех, если действовать быстро и бесшумно.

Партизан не наблюдалось. Такого массового явления, как окружённые русские военные части, пробиравшиеся к своим, тут тоже не было. Не сорок первый год. Так чего же опасаться каких-то нападений в тылу? Видимо, прусаки рассуждали именно так, и это играло нам на руку.

Нам с одной стороны повезло, с другой — это было ещё своеобразное испытание, когда ветер дул в нашу сторону. Нас не должны были почуять кони, которые под усыпным контролем… Именно что усыпным, ибо трое прусаков сидели на пучках вырванной травы и спали. Картина была поразительной: молодые парни, почти дети, мирно сопят, забыв о дозоре.

Или разговор, что во все времена в немецкой армии был главенствующим правилом порядок, не совсем точная информация, либо это не совсем те немцы, а настоящую прусскую армию ранее разгромили французы. Спящие парни были молодыми, по мне так и вовсе детьми.

Где-то весело шумели немецкие унтер-офицеры, жаря на железных прутьях умопомрачительно пахнущее мясо. Запах был настолько аппетитным, что даже сквозь всю опасность, что-то внутри меня ёкнуло, напоминая о голоде.

Я указал рукой, что мы ползём дальше и не трогаем спящих. Они именно спали, а не дремали, поэтому спокойно мы смогли проползти мимо в полевой лагерь прусаков, не привлекая внимания.

Русских пленных держали в загоне, как скот. Хотя какие-то то ли одеяла, то ли разрезанные шерстяные ткани им дали, и опять же — все спали. Особенно если целый день на воздухе и утомиться физическим трудом, да ещё и явно же недоедать, конечно, спать хочется. Их сон был глубоким, тяжёлым, сродни забытью.

Тут же, рядом с загоном, располагались две палатки. Утренняя разведка помогла нам понять, что в одной палатке сидят те, кто должен смотреть за пленными, а в другой — три офицера, уже русских. Вот к ним относились совершенно иначе. По крайней мере, я видел, как прусские солдаты прямо на подносах несли еду для русских офицеров. Сословность во всей своей красе проявлялась даже в условиях плена.

Не скажу, что мы передвигались тихо, но явно не громче смеха и разговоров метров в пятидесяти от нас, возле того места, где начинались тремя рядами палатки оккупантов. Общая беспечность врага была нашей лучшей маскировкой.

— Наша цель только офицеры… — сказал я шёпотом, убеждаясь, что каждый из моих людей услышал и понял.

Удивительно, как просто у нас получилось подойти к тем палаткам, что расположились прямо возле загона для людей. Весь лагерь казался погружённым в сонное оцепенение, нарушаемое лишь редкими смешками и треском костров.

Казалось, что дело уже практически сделано, оставалось только разбудить русских офицеров и увлечь их за собой. Но тут…

Неожиданно полог одной из палаток распахнулся, и на прохладный ночной воздух вышли два прусских унтер-офицера. Они, видимо, направлялись к месту, где жарили мясо, или просто вышли по нужде. Замерли, осматриваясь, и в их движениях уже читалась некая настороженность.

Я поднял руку, указывая на них. Два казака из тех, что пошли с нами на это дело, тенями мелькнули к врагу. Все успели что-то почувствовать, начали разворачиваться, но тут же получили синхронно, будто бы и не людей резали, удары в шею. Два удара, а потом ещё и под рёбра — для верности. Казаки подхватили падающие тела и аккуратно, словно любимую женщину, опустили на пожухлую траву. Ни звука, ни стона.

Усач с тремя егерями ворвался в палатку, и оттуда послышалось недоумение на немецком языке: «Wer seid ihr? Was macht ihr hier?» — кто мы и что мы тут делаем. Вот если бы он закричал сразу, оценив обстановку, дело было бы иначе. Его растерянность дала нам драгоценные секунды.

Я уже заходил в палатку с русскими офицерами. Внутри было темно, только тусклый свет проникал через щели в полотне.

— Ваше благородие, господа офицеры, просыпайтесь! — тормошил я каждого из трёх, стараясь говорить достаточно громко, чтобы они услышали, но не слишком, чтобы не поднять шум.

— Вы кто такие? — быстрее всех сообразил и подобрался Капитан, его глаза уже осматривали меня, пытаясь понять происходящее. В его голосе была смесь настороженности и надежды.

У них даже знаки отличия не были сорваны. Это говорило о том, что прусаки, хоть и держали их в плену, всё же соблюдали некие правила ведения войны в отношении офицеров.

— Пришли вызволить вас, — сказал я, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Все трое уже сидели и смотрели на меня сонными глазами, а один — такими испуганными. Тот самый гусар, который был сослуживцем нашего корнета. Я считал, что только за ним мы и пришли.

— Вы что, кого-то убили? — спросил капитан, его голос звучал резко.

— Да, ваших надзирателей, — сказал я, и этот разговор мне уже не нравился. Слишком много вопросов, слишком мало дела.

— Уходите немедленно, — сказал поручик после того, как он переглянулся с капитаном. — Мы слово чести