Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

чтобы поймать нас, злобных и коварных русских, посмевших нарушить их предрассветный сон. А потеря двадцати, двадцати пяти секунд, которые нужны будут для перезарядки мушкета, это, я считаю, потеря и нас. Мы бы успели уйти ещё дальше.

Впереди бежал Ефим. Он словно бы лесной зверь угадывал тропинки, пути, по которым было более всего удобнее пробежать. Я даже вновь успел пару раз удивиться подобным качествам парня, который, казалось, видел невидимое, слышал неслышимое.

Вот только ничего сверхъестественного в этом не было. Такой же, в основном хвойный, лес был и возле его родного дома, какие-то закономерности: где и как растут кустарники, насколько они обширные, да и многое другое опытный лесовик даже не успевает обдумать, как уже словно бы отлаженный механизм обходит то, что нужно обойти и что может являться серьёзным препятствием, и идёт там, где из всего прочего наиболее удобный путь.

Это было правильное решение — взять его с собой. Парня, которого по всем нынешним законам нужно было бы отправить обратно к помещику ещё и высечь. Правда, как оказалось, Ефим уже являлся рекрутом, и его просто не отдали рекрутскому набору, потому что началась война, и следом за ней пришла полная неразбериха.

Хотя какой-то документ при нём был, и этот документ корнет тщательностью изучал. Потворствовать бегству крепостных — это было очень серьёзным преступлением. Но если корнет в итоге оставил парня с нами, значит, какое-то оправдание этому всё же есть, и я не вникал, какое именно. Сейчас его знания были бесценны.

Мы уходили сильно в сторону, водили немцев прочь от места, где должен стоять наш лагерь. Прошло двадцать минут такого бешеного бега, когда я, спрятавшись за толстой сосной, с тяжёлым дыханием всё же решил перезарядить свой штуцер. Мои пальцы, хоть и окоченевшие от усталости, работали быстро, привычно. Открыл затвор, высыпал порох из пороховницы, загнал пулю с пыжом. Каждая секунда была на счету, но этот выстрел был необходим.

Опираясь на знания Ефима, я и стал рассматривать пути отхода и то, как можно увести оккупантов по ложному следу, если они решат всё же преследовать нас. А они решат. Еще минуту дали нам… уже многие из пленных убежали, но пруссаки собирались, судя по их действиям, организовать погоню и загонную охоту.

Еще посмотрим, кто охотник, а кто дичь.

— Пусть пройдут пруссаки тест на физическую подготовку, — шептал я себе под нос, когда шел след в след за Ефимом.

Погоня была, хотя и отставала от нас с каждой минутой. Но пруссаки шли. А я подумал: а Ефим-то не говорил свою фамилию. Может он Ефим Сусанин?

Но несмотря на посторонние мысли, мозг лихорадочно выстраивал в голове карту местности: овраги, густые заросли, поваленные деревья, за которыми можно было укрыться.

Вокруг всё ещё могло быть громко, массово бывшие пленные рвались на свободу, и не все последовали за основной группой. Осознанно ли? Или случайно, но то и дело был слышен крик где-то со стороны, а порой и выстрелы. Кого-то явно ловили, но преследователи не довольствовались, хотели рыбу по-больше и пожирнее. Пусть попробуют сперва нас, боевых карасей, догнать, рыбаки ити е мать.

Казалось, что ну зачем пруссакам бегать по буеракам, болотистой местности, зарослям кустов, малинникам и ежевичникам, которые вообще злые на колючки. Но они шли за нами. Нужно припугнуть хорошенько. Мы уже собирались уходить болотами, но это медленно, не побегаешь, мишенью будешь минуты три-четыре, иначе топь поглотит, накажет на спешку.

Нужен был выстрел… Но забивать пулю… минуту потеряю. Я осмотрелся…

Пуля вошла в ствол штуцера, но где-то на середине остановилась, и шомполом её пробить сейчас можно было только при помощи ещё и молотка. Времени на это не было. Я посмотрел на могучий, выступающий из земли корень сосны, его толстые, извилистые жилы были крепки, как сталь.

«Матушка-Земля, помоги», — не знаю почему, но такая мысль и запрос возник у меня в голове, словно древнее заклинание, шепот отчаяния и надежды.

Я с силой приклад ударил по корню, держа укороченный штуцер идеально вертикально. Раздался глухой удар, эхом отдавшийся в лесу, и пуля встала на нужное место. Ствол был заряжен, хоть и не идеально, но это было лучше, чем ничего.

Моя группа, тройка и Ефим, уже ушли вперёд, я заприметил, куда именно, и посчитал, что догнать их смогу.

Физическое состояние тела, которое досталось мне, было вполне пригодным; боль уже давно отступила, физические упражнения я делал на день по три раза. Но явно не они были в помощь в той уверенности, что я обязательно догоню своих товарищей. Зачастую решает не сила, вернее, не физическая сила, а сила воли, выносливость.

И вот этих качеств, как я думаю, у меня было предостаточно. Если усталость нахлынет бурной рекой, в то время я поставлю плотину, чтобы эта река не прорвалась, и думать о боли и усталости буду только лишь во время ближайшего привала. Сейчас было не до этого.

На небольшую поляну, возле которой я и скрывался за стволом дерева и ожидал преследователей, скоро выскочили почти одновременно пятнадцать или даже немного больше человек.

Я ждал… Хотя понимал, что если произведу сейчас выстрел, то шансов на промах у меня практически нет. Расстояние до ближайшего в этой толпе было метров тридцать. А штуцер, хоть и не был даже близко по своим характеристикам похож на «Мосинку», но уж с такого расстояния бил точно в цель.

А вот как раз и она, моя цель… На поляну вышел офицер. В голове тут же начали появляться мысли-образы всех моих реконструкций. Представители германского народа как-то не очень охотно любят играть в войну 1812 года, что удивительно, в отличие от французов, которые получили такой отпор, что в мире всё резко поставило с ног на голову.

Это был лейтенант. А может быть, я в чём-то и ошибся, по погонам было бы намного проще распознавать, но этого элемента любой формы конца XIX века пока ещё не использовали. Он был явно командиром этой группы преследования.

Пруссак-офицер что-то неразборчивое для меня бормотал на немецком языке, указывая рукой в правильное направление, куда мы и скрылись. Его голос был резким, командным, но я не вслушивался. Я всматривался лишь на грудь этого офицера. Стрелять в голову не было никакого смысла — очень опасно было промахнуться, а вот тело его было почти что неподвижным, широкая мишень.

Сделал вдох, выдох… Аккуратно, нежно, сравнимо, наверное, только с тем, как бережно в оправу ювелир вставляет маленький, чуть