Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Корнет подошёл к нам, стоящим напротив сгрудившихся французских фуражиров. Они не стали на колени, но и явно же не горят желанием вступать в бой, словно бы мы прямо сейчас развернёмся и уйдём, оставив их здесь.

— Сопротивление бесполезно. Вы можете сдаться нам и дать слово чести, что будете вести себя достойно. В ином случае мы вас просто убьём, — сказал на французском языке наш офицер.

— Кто ему поведает, что они уже сдались? — пошутил Ванька, егерь из тех, кого я считал в своем плутонге.

Потапыч, этот вездесущий воспитатель, ногой пнул то, что иногда вместо головы становится ванькиным мозговым центром.

— Они не говорят по-русски… — сомневаясь, говорил корнет. — Я не приказываю, я только говорю, что лишние неприятельские рты не нужны нам, в наших обстоятельствах.

Я был с ним не согласен.

Не в том мы сейчас положении, чтобы брать пленных и тащить их вместе с собой чёрт на кулички, ещё не понять где и как нам вовсе искать расположение Второй русской армии Багратиона.

Я не стал смотреть на то, как наш бравый офицер принимает капитуляцию у офицера. Для меня это не жестоко — выслушать врага, но убить его, чтобы не оставлять позади себя свидетелей, тех, кто доложит и будет погоня. Убить… А вот для корнета… Парня потряхивало, и явно не только в отходняке после боя, но и от того, какие решения он принял. Не приказал, но дал понять…

— Казаки сделают, Платон, — сказал Потапыч, похлопав меня по плечам. — Ты такие грехи на душу не бери.

О душе моей заботится, как крестный отец. А то, что у меня на счету уже шесть жизней врагов?

Меня заботило несколько иное… Там, в арьергарде, я слышал не только французские бранные слова или казачий мат одновременно с упоминанием святых угодников. Я слышал плач и истерику женщин, а судя по тонким голоскам, так, наверное, девушек. Одну я даже в начале боя видел, как она укрылась, свалилась, да с завязанными руками под телегу.

И там казаки…

Нет, я не думаю, что казаки вдруг прямо сейчас стали бы их насиловать, но мой инстинкт защитника сработал раньше, чем я понял, зачем я вообще бегом направился к арьергарду. Коров и коз, которые шли следом за французским обозом, связанные между собой верёвкой, почти и не посекло. Я лишь прошел мимо одной коровы, которая все же испускала дух.

— Вы же русские православные! Вы же нам зла не учините? — громко и настойчиво, что несколько выпадало из того, что я ожидал увидеть и услышать, говорила одна из девушек.

Она словно требовала от стоящих рядом с ней и ржущих в полный голос казаков отключить их инстинкты размножения и включить разум и благородство.

Девушка была с правильными чертами лица, с удивительным природным румянцем, который придавал ей определённый шарм. В целом красивая. Той первозданной природной красотой, которая никогда не может и не должна быть побеждена искусственной. И губы у неё были пышные, налитые. Взгляд её тёмных, почти чёрных глаз был полон отчаяния, но одновременно в нём горела какая-то невероятная смелость, вызов. Она стояла чуть впереди двух других, что жались за её спиной, и её решительная поза, несмотря на трясущиеся руки, вызывала невольное уважение.

— А ну, станичники, там есть к вам задание… упокоить нужно французов. — мой голос прозвучал куда резче, чем я предполагал, прорезая балаган казаков, которые, похоже, были слишком увлечены собственными шутками, чтобы серьёзно отнестись к словам девушки.

— Нет… сами решим, — сказал один из станичников.

Бунт решили учинить?

Глава 9

Между Несвижем и Минском

1 июля 1812 года

Казаки смотрели на меня, как на врага. У молодых парней явно не та жидкость, что должна, давила за мозговую деятельность. Было приятно осознавать и видеть, что к нам подтягиваются егеря, наверняка ощущая, что я нуждаюсь в их поддержке. Но нельзя, конечно, допускать между нами драки.

— Девку коли сам покроешь, то злым буду. Я ее нашел, моя, — сказал один из казаков.

— Авсей, — обратился я к старшему среди казаков. — Ты бы станичникам объяснил, что насильничать не хорошо.

— Сама просить будет, то не насилие, денег еще дам. Французам ее покрывать можно, а нам? — пробурчал Евсей, явно прогибаясь под напором своих.

— Козла, али быка подои, а я не попрошу и денег не нужно, — грубо ответила девица.

— Хлясь! — пощечина прилетела ей по симпатичному личику, отбрасывая строптивую девицу в сено на телеге.

— Будет! — сказал я, перехватывая руку казака.

— Платон, ты… Рожу все же я набью тебе опосля.

— Ждать буду, уже кулаки чешутся, — усмехнулся я.

Казаки ушли, слава Богу. Еще немного побуравили меня взглядами, но подошедшие егеря и пехотинцы, ставшие за моей спиной и вроде бы ничего и не предпринимавшие, но своим присутствием указывающие, что могут… Ушли станичники. О таких ли ситуациях гласит устойчивое выражение, что все беды от баб? Нет, все беды от мужиков, которые не могут совладать со своим либидо.

Я же спокойно смотрю на красотку. Почти спокойно…

Она же, кажется, впервые заметила меня, и её глаза на мгновение расширились, а потом в них мелькнуло нечто, похожее на робкую надежду. Она продолжала буравить взглядом казаков, словно бы сейчас им, уходящим, в спины прилетят молнии из женских глаз, но я чувствовал, что её внимание уже частично переключилось на меня.

Ситуация становилась всё более двусмысленной. Она развернулась ко мне спиной, плечи её судорожно вздрагивали, а обрывки сарафана, небрежно накинутые на полуголые плечи, лишь подчёркивали её беззащитность. В её словах чувствовалась такая горечь и такая ненависть к собственной судьбе, что мне стало не по себе. Она была разменной монетой, «вещью» в руках барина и призом для француза, и моё появление — пусть и как освободителя — она, видимо, восприняла как очередной акт властного вмешательства в её жизнь.

Я ведь сложил два плюс два и понял, кто передо мной. Та, на кого в своих фантазиях облизывался Ефим, кого взял к себе в дом тот помещик, которому было бы хорошо наведаться, но корнет оказался категорически против.

Я оглянулся. Казаки уже были заняты делом: вскрывали ящики, пересчитывали лошадей, спорили из-за какого-то отреза ткани. Часть из них вязали руки пленным, уводя тех по одному вперед, за поворот. Что там будет? Казнь справедливая.

Корнет всё ещё стоял с видом победителя, о чем-то рассуждая