Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Скоро он подтвердил, что самих-то французов не видел, но признаки того, что они идут где-то в верстах трех с половиной от нас по дороге, имеются. Пыль поднималась столбом над лесом, стайки птиц взлетали.

И началась работа… Нет, она продолжилась. Мы и до сообщения, что фуражиры идут, уже кое-что успели сделать.

Трудно, конечно, копать, не имея лопаты. Приходилось ножом вгрызаться в твёрдую, утрамбованную землю наезженной дороги. Наши сабли и егерские штыки тоже пошли в ход, разрыхляя почву. Но адреналин уже начинал поступать в кровь, горячим вином разливаясь по жилам, и понимание, что в любой момент работы нужно будет прекращать, так как из-за поворота дороги начнет выходить авангард французских фуражиров, заставляли работать интенсивно, без передышки. Оставлять ямы не закрытыми — это уже поражение. Заподозрят ранее того, как мы начнем действовать — это или дополнительные потери у нас, или даже поражение.

Впрочем, особо глубокие ямы нам копать не приходилось. Главное было сделать хоть какие-то препятствия. А колья, которые нужно в эти ямы вбивать, были вытесаны прямо по ходу, не останавливаясь, когда мы сквозь лесную чащу, между двумя болотами, по тропе, что показал нам местный парнишка, выбирались к месту засады. Да какие колья? Колышки скорее, чтобы в полуметровой ямке, кто туда вступит — человеческая ли нога, или конское копыто — было чувствительно, но вряд ли стоит рассчитывать на смерть врага нерасторопного.

Однако, нам нужно создать атмосферу паники и поражения, безнадеги.

Копали все. И казаки, и егеря, и пехотинцы, больше держащиеся нас, егерей, с недоверием относящиеся к донским станичникам.

— Бочку давай! — потребовал я от Усача, который каждые десять минут сменял меня, продолжая заниматься тем же, вгрызаться в землю.

— Его благородие разрешили⁉ — усомнился усатый егерь, в моём приказе.

Но я, весь в пыли, таким уничижительным взглядом посмотрел на него, что тот поморщился и уже безмолвно пошёл к телегам, стоящим в метрах ста от места засады, чтобы принести тот самый бочонок с порохом.

Скоро я, открыв бочонок, заложил туда оказавшуюся в нашем обозе картечь, просыпавшуюся из нескольких зарядов, расплавившихся на солнце. Стояла такая жара, что и воск плавился. Поражающих элементов было не так-то много, потому решил ещё и десяток-другой небольших камушков сюда же цепануть.

Закрыл плотно крышку. А потом уже порохом из патронных сумок просыпал дорожку. Бикфордова шнура у нас не было, так что приходилось обходиться подручными средствами.

— Идут! — моментально разнеслась информация по дороге и склонам.

— Слався Господь Бог и хранительница Руси Пресвятая Богородица, почитай, что закончили, — сказал Потапыч и все, как по команде стали креститься.

Дерево было уже повалено, ямы выкопаны, а колья вбиты. Мы молниеносно, только что осенив себя по три раза крестом, взобрались на склоны холмов, на которых росли невысокие деревья, прежде всего ели. Так что немного пришлось поколоться и рукам, и лицу, но это были такие мелочи, которые даже не замечались, купированные увеличением в крови адреналина.

Спрятались. И даже корнет, который отказывался на сырую землю ложиться, ни в колотящийся овёс, ни в кусты, а стоял в полный рост, и его не должно было быть видно с дороги.

Бревно же, которое преграждало путь не должно спугнуть. Чтобы увидеть это поваленное дерево, нужно было подойти на изгиб дороги метров на двадцать. Идеальное место для засады подсказал нам Ефим. Вообще он сообразительный малый.

Все замерли, ждали, было слышно, как жужжат шершни, осы, стрекозы перед глазами пролетали. Но на них не обращали внимания солдаты. Настолько они изготовились к решительному моменту.

Потому, когда недалеко, в метрах десяти от меня, вдруг неожиданно из кустов выпрыгнул заяц, я сам чуть было не надавил на спусковой крючок, и не произошёл выстрел.

— Фу ты, нечистая! — пробормотал Потапыч и перекрестился. — Найду, сожру!

Сказано это было, когда фельдфебель смотрел в мою сторону. Вот и думай…

А потом снова тишина и ещё двадцать минут ожидания. Хотя кто его знает, насколько это растянулось по времени. Часов-то по понятным причинам у меня не было. А каждая минута могла показаться за десять.

И вот они появились. Впереди шла телега, на которой, как мне показалось, было вооружение, и рядом с ней пешком, на своих ногах, бодро шагали, с оружием в руках, шесть французов. Была опасность в том, что фуражиры могут растянуться, и когда первые попадут в ловушку, то другие будут слишком далеко и смогут развернуться и уйти. Но нет, колонна шла бодро, не растянуто, несмотря на то, что была немалой, особо ничего не опасаясь.

А собственно, чего они могли бы опасаться, если партизанского движения пока что ещё нет в этих землях? Насколько я знал историю, оно не очень-то и будет развито здесь, это туда, уже к Восточной Беларуси, за Витебск, к Могилёву, там будут первые стихийные партизанские отряды из местных жителей, не говоря уже о Смоленщине.

А практика оставлять целые гусарские сотни во французском тылу, как это действовал Денис Давыдов, ещё не применялась. Местные помещики не боялись «цивилизованных» французов, говоря, порой и думая, с ними на одном языке. Иные так и вовсе «переобувались» и начинали восхвалять Наполеона пуще прежнего. Так что бояться французам было нечего, вот и идут относительно беспечно. Хотя стоит сказать, что некоторые правила безопасности они всё-таки соблюдали.

Мы одновременно с Потапычем повернулись в сторону корнета. Наша лёжка была метров на десять ближе, у самого склона холма, но стоящего гордо и повелительно офицера мы видели отчётливо.

Теперь только от него зависело… И нам нужно было либо прямо сейчас срываться с места и уходить отсюда, потому как ещё немного времени, и наши ловушки могли сработать, обнаруживая засаду, либо начинать действовать.

Словно бы прочитав наши мысли и ещё немного поиздевавшись, вытянув паузу, корнет убедительно кивнул головой.

— Начинаем! — это уже сказал я ещё секунд через двадцать, когда в голове стали складываться время подхода и появление первых волчьих ям.

Они были неглубокими, полметра, замаскированы. Но самая главная ловушка и то, что должно прозвучать громко и ошеломить остальных, дремлющих в повозках французов, как и гарцующего рядом с ними на коне их офицера, — это взрыв.

Я ещё немного помедлил. В голове бурлила фантазия, как должен гореть порох, насколько это будет быстро и дойдёт от меня до бочонка, вкопанного в разрыхленную вокруг него землю. К сожалению, точных выверенных цифр знать было не суждено.

— Поджигай! — скомандовал я одному из пехотинцев, который уже держал огниво наготове,