Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

мы уже совершили подвиг, отбились от уланов. Но если ещё и разобьём фуражиров у усадьбы, то так мы сможем и себе пропитание добыть, и ружья трофейные взять, и, главное, славу добыть, — уверенно начал я, глядя офицеру в глаза. — С таким багажом, согласитесь, куда лучше выходить к войскам генерала Багратиона, чем без оного. Сразу видно — разъезд не просто блуждал, а бил неприятеля! Геройский.

— Да откуда это у тебя? — вскинул брови корнет, искренне удивившись. — С чего младший унтер-офицер знает слово «багаж»? Ну да ладно, коли грамотный, так, может, ещё и французские слова кое-какие ведаешь…

Он усмехнулся и посмотрел на Потапыча.

— Что твой крестник говорит, а, старый солдат? Дело предлагает? Тут бы еще, как обчество думает. А то разбежитесь в дезертиры…

— Как можно, ваше благородие? Кто хотел, уже убежал, мы жа стойкие, — отвечал фельдфебель.

— Ну да… так что?

Потапыч крякнул и начал задумчиво чесать затылок. В народе этот жест, как правило, приписывают дуракам. Но дураком этот хитрый, матерый волк точно не был, о чем судачили в отряде все: «Хитрый лис он, опасайся не кулака его, а слов».

А вообще Потапыч был легендой. По крайней мере, среди тех егерей, что были с нами, бытовала железобетонная байка о том, что именно он одним из первых вознес русский стяг над крепостной стеной Измаила еще под командованием великого Суворова. И что потом прошел с Александром Васильевичем весь Итальянский поход, штурмовал Чертов мост и спускался на штыках через заснеженные Альпы.

Так что авторитетом Потапыч пользовался непререкаемым. И сейчас от его слова зависело, пойдем ли мы в атаку или останемся прятаться в лесу.

— Ваше благородие, знавал я Александра Васильевича Суворова, батюшку нашего. Знаю одно: если б перед ним стоял такой выбор, то не преминул бы он, наподдал бы супостату, пустил бы юшку крови приспешникам антихриста. У вас дух такой жа, как и его, уж не обижайтесь на старого солдата, — хитро, с прищуром ответил Потапыч.

Даже если наш корнет и умен (а я в этом уже практически уверен), он всё равно остается молодым человеком, который пришел в армию, грезя былыми победами русского оружия. Как это всегда и бывает: молодые офицеры воспитываются на славе предков и идеализируют их.

И сравнение с тем, что он прямо сейчас может поступить ровно так же, как поступал великий Суворов (чей культ сейчас в армии необычайно высок, а числиться его учеником — значит прослыть по-настоящему способным командиром), било точно в цель. Старый лис Потапыч знал, на какие струны офицерской души нужно нажимать.

— Как Александр Васильевич Суворов, князь Италийский… — задумчиво произнес наш офицер, задав этот вопрос скорее самому себе.

Затем он, словно пораженный каким-то внезапным озарением, посмотрел на Потапыча и с некоторым недоверием — на меня.

— Посчитаем, что за неимением иных благородных лиц, вы нынче — мой походный штаб. Вот и посмотрим, на что вы годитесь. Жду предложений через… примерно час. Это один шаг тени, если время не знаете. Не будет дельного плана — поступим так, как сказал я. Отсидимся и уйдем.

Произнеся этот вердикт, корнет решительно встал с поваленного дерева и зашагал к своей лошади. Складывалось ощущение, что, сидя верхом, он чувствовал себя то ли более значимым, то ли — не осознавая этого до конца — более защищенным. Предпочитал возвышаться над подчиненными в седле.

— Ты, солдатик, что? В офицеры метишь? Какого ляду лезешь во всё⁈ Там, с уланами, я двоих казаков потерял, побратимов своих. Хочешь ещё смертей донских казаков? — как только корнет отошел, на меня тут же набросился со словами упрёка казак Миронов.

Потапыч молчал, как взаправдашний мудрый наставник, ученику которого жизнь только что подкинула сложную задачку. Сержант смотрел на меня, и невысказанные слова легко читались по выражению его обветренного лица: «Ну, и как ответишь? Хочешь быть инициатором, хочешь командовать людьми — умей решать и такие проблемы во взаимодействии с личным составом».

— На землю нашу антихрист пришёл, и мы воевать должны. Где увидишь француза — там его и убей. Таков закон, — жестко ответил я. — Думаешь, Авсей, с чего бабы в лесах прячутся, да ноги себе в буреломах нынче ломают? Да потому, что снасильничают их всех эти европейцы! А мужиков, что, думаешь, прямо сейчас на барском дворе плетьми не наказывают ради потехи французского офицера?

— Так что с них сделается, если они в крепости? Когда это было, чтобы барин своего крепостного по головке гладил? — презрительно усмехнулся казак. — Чай, не наша казачья вольность. У них доля такая.

Я не стал читать ему исторические лекции и выговаривать за то, что и у них на Дону эта самая «казачья вольность» местами до боли похожа на крепостное право. Шаг вправо, шаг влево — и получишь батогами или от станичного атамана, или по решению казачьего круга, который и является тем самым коллективным «барином» для простого рядового казака. Социальное расслоение там тоже дай Боже, старшина жирует не хуже дворян. Но сейчас время было не для политических диспутов.

— Ты чего хочешь, станичник? На кулачках сойтись? — я шагнул к нему вплотную, глядя прямо в глаза. — Это еще должок за тот дозор ночной, когда уснул ты с иными казаками.

— А сдюжишь? Немощный? — зло оскалился казак, упирая руки в бока.

— А вот это мы еще посмотрим. Только не сейчас, — спокойно, не отводя взгляда, ответил я. — Вот побьём французов, отойдём в сторону, где этих петухов рядом не будет, тогда и померяемся силами.

— А причём тут петухи? — с каким-то почти наивным любопытством встрял в нашу готовую вспыхнуть перепалку Потапыч.

— Ну так они считают нас, русских, медведями. И пусть считают, медведь — зверь сильный, хозяин леса. А у них самих петух — главная птица, гербовая. Почитаемая тварь пуще иных, — пояснил я со знанием дела.

— Да побожись! — неверяще вытаращился на меня казак, даже забыв про свои сжатые пудовые кулаки. — Петухи?

Я истово, по-православному перекрестился.

— А ещё они лягушек жрут. И улиток прямо с раковинами, — добавил я для пущего эффекта, ожидая закономерной реакции.

Я на самом деле думал, что смешок, который уже начал прорываться у обоих моих собеседников, сейчас перерастет в раскатистый хохот. Но они вдруг резко посерьёзнели, лица их потемнели.

— Когда у нас в деревнях недород и голод, мы и не то едим… — глухо, с мрачной тоской произнес Потапыч. — И лебеду варим, и кору дубовую жуем, и крыс бьем. Голод не тетка, малец. И я на службе не забыл такое. Оно