Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

«Лесные призраки», мать вашу. Элита легкой пехоты! К ним незаметно подобрался деревенский пацан, пока они в носу ковыряли.

Было по всему видно, что усач прекрасно осознает всю глубину своего тактического провала. Но я всё же решил добить его морально, чтобы до него дошло: нас вскрыли местные. И это плохо. Остается считать не часы, может минуты, когда это будет доложено французам, например за то, что они одну корову оставят. Нехорошо думать так о людях? А мне приятно, когда я ошибаюсь, но лучше готовится к худшему.

— Понимаешь ли ты… — тихо, с расстановкой начал я.

Хотя, если судить объективно, винить его особо было не в чем. Местные, всю жизнь собирающие здесь грибы да ягоды, всегда ориентируются в своем лесу лучше любых пришлых солдат. Да и много ли изменилось бы, заметь мы его первыми? Рубить пацана тесаком? Так это можно было бы и сейчас сделать. Нельзя…

— Понимаешь ли ты, — продолжил я, сверля усача взглядом, — что взять этого орла с собой мы не можем. А если мы его отпустим, и он по дурости ляпнет кому не надо о нас? Дойдет слух до французов — и через час по наши души отправят полсотни конных шассеров или польских уланов. Изрубят нас в капусту, и фамилии не спросят…

Несколько я все же сгущал краски. Нас еще нужно порубить. Не такие мы и беззубые.

— Так что же делать? Не штыком же его колоть, в самделишно? — хмуро, но так, чтобы парень слышал, пробасил усач.

Деревенский паренек сперва с жадным любопытством, а потом с нарастающим, неподдельным испугом переводил взгляд с меня на младшего унтера. Его босые ноги напряглись, чуть согнулись в коленях — по всему было видно, что он находится на низком старте и готов в любую секунду рвануть в спасительную чащу, сверкая пятками. Хотя они у него были грубыми и цвета чернозема. Хотя и почвы тут песчаные.

— Господа солдаты… Ефим я… в рекруты забирали, да не забрали, враги пришли… — неожиданно твердым голосом начал парень, хотя кадык у него нервно дернулся.

— Где ты тут, дубина неотесанная, господ-то увидел? — криво усмехнулся усатый унтер, поправляя тяжелый тесак на перевязи.

Но обращение понравилось всем.

— Ну, говори, что хотел, — прервал я егеря.

А парень-то не промах. Явно назвал нас «господами», чтобы польстить суровым военным людям, от которых сейчас зависела его жизнь. Деревенская хитреца.

— Так я ж никому ничего не скажу, ей-богу! — затараторил он, крестясь. — Меня же с бабами да малыми в глубь леса спровадили. Как только прознали, что по тракту идут черти антихристовы в синих мундирах, мужики велели всех баб уводить. Скотину не вышло, а вот баб, да. Да уж больно наши бабы беспокоятся, воют, как там старики да мужики их в деревне-то будут? Не упокоят ли их супостаты? Вот и отрядили меня в разведку — посмотреть из кустов, не случилось ли чего лихого.

Он жалобно посмотрел на меня, затем тоскливо окинул глазами остальных егерей, словно ища у них поддержки. Но те лишь молча слушали, для экономии сил привалившись спинами к замшелым стволам деревьев и положив руки на дула своих штуцеров.

— Знамое дело, сбежал, — вдруг хмыкнул один из егерей. Оказалось, самый веселый парнишка в моей группе, юморист. — С бабами в лесу сидеть, когда они без мужиков от страха голосят — это ж хуже, чем с волками голыми руками биться! Уж лучше к хранцузам…

— А ну, отставить! — зло прошипел я на всех, не исключая и местного парня.

Смешок, сорвавшийся с губ егерей, показался мне слишком заливистым — в этой лесной тишине его вполне могли услышать даже у барской усадьбы. Я был предельно серьезен, и, наткнувшись на мой ледяной взгляд, солдаты быстро перестали зубоскалить, приняв строевой вид.

Кстати, поймал себя на сугубо профессиональной, реконструкторской мысли: удивительно, но зубы почти у всех этих мужиков были мало того, что на месте, так еще и в отличном состоянии. Белые, крепкие. Вот что значит отсутствие рафинированного сахара в рационе девятнадцатого века. Репу едят, да хлеб ржаной жуют. И не нужно и пасту зубную, заморскую, покупать.

— Некогда нам тут лясы точить. Нынче же идешь с нами, — отрезал я, принимая окончательное решение.

— А бабы-то как же? Ждут ведь, изведутся! — искренне спохватился парень.

И этим своим наивным вопросом мгновенно заработал с моей стороны еще несколько баллов в невидимую шкалу уважения. Ведь мог бы, дурак, только о собственной шкуре трястись, а он, ишь ты, какой ответственный! За доверенных ему женщин переживает.

— Решение, конечно, должен принять наш офицер. Но я бы тебя отпустил сразу, как только французы уйдут, или когда мы отойдем на безопасное расстояние, — я постарался сказать это спокойно и максимально дружелюбно, после чего по-братски, легонько хлопнул парня по плечу.

Говорил, чтобы не просто дать надежду, а чтобы парень не сбежал от нас, ожидая подвоха и неприятностей. Есть мысли, что он пригодится может.

— Места эти, я уверен, ты знаешь, как свои пять пальцев. Так что к своим не заблудишься, даже если только завтра поутру тебя отпустим. Шагом марш!

Назад мы уже не шли. Назад мы бежали рысцой. Во-первых, мы уже полностью прояснили диспозицию и убедились, что в этом квадрате леса или рядом с ним французских пикетов и секретов нет. Во-вторых, я отчаянно спешил.

Мне не терпелось доложить обо всем увиденном и попробовать как-то убедить нашего молодого корнета в том, что сейчас самое время действовать. Не избегать сложностей, ссылаясь на малочисленность отряда, а ударить! Только так, вырезая фуражиров и мародеров, мы хоть на один шаг, но приблизим победу. Ну и сами свои животы набьем. А то травой и сыроежками, может лесными ягодами сильно не насытишься.

В такт бегу у меня в голове билась еще одна, глобальная мысль, свойственная человеку, знающему будущее: «А вот бы еще и Москву не сожгли в этом проклятом сентябре!». Как ни крути, а чисто по-человечески было до одури жалко Первопрестольную. И дома сожгли и библиотеку, много имущества, которое потом стоило… И ладно бы с Парижа взяли контрибуции и репарации, так нихрена…

И я никогда не восхищался Кутузовым, как бы еще со школьной скамьи из него ни лепили полновесного гения и героя. Он отлично действовал с турками, но ничего принципиально нового, кроме как следовать предыдущей стратегии Барклая-де-Толли, Михаил Илларионович с французами не придумал.

И сдача Москвы