Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

— Аглая, — я подошёл ближе, стараясь говорить максимально спокойно, почти без эмоций, чтобы не напугать её ещё больше. — Оставь истерику. Я не собираюсь тебя ни судить, ни пользоваться твоим положением. Я сам русский солдат, и, поверь, мне сейчас меньше всего нужно осложнять себе жизнь вопросами чести, когда кругом идёт война.

Она резко обернулась. На её лице, несмотря на слёзы, всё ещё читался вызов.

— Солдат? — горько усмехнулась она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — А какая разница? Барин, француз, русский солдат… Вы все смотрите одинаково. Словно на кусок мяса, который можно поделить. Вон… — она указала на полную девушку, которая лежала в телеге и с ужасом смотрела на меня. — Девицей же была, а ее французы… И кто замуж возьмет?

— Возьмут, если работать будет справно. Но возможно в чем-то ты права, — ответил я, опуская взгляд на её руки, которые всё ещё подрагивали. — Но я сейчас предлагаю тебе не «волю», которой у нас у всех, считай, нет, а выбор. И никто вас не тронет, я не дам. Слово!

Аглая чуть помедлила, переводя взгляд на повозку. Вторая девушка, та, что была покрупнее, сидела, опустив глаза, и, кажется, начала что-то понимать. Или мое обещание повлияло на улучшение настроения? Улыбнулась.

— Это Катаржина, — тихо ответила Аглая. — Её везли в штаб к интенданту. А меня… меня просто хотели перепродать дальше, ближе к обозам резерва. Мы не знаем, где русские войска, мы знаем только, что нас везут в ад.

Я нахмурился. Умна чертовка. И «резерв» что такое знает. Если я оставлю их здесь, с казаками, они станут просто очередной добычей, которую поделят между собой после того, как воодушевление от победы пройдёт. Если я заберу их с собой. Нет, в данном случае не я решаю.

«И лучше бы, от греха подальше, пошли бы они обе обратно!» — это разум так говорил.

«Ты уверен? Вон какие глазищи, а у тебя здоровый мужской организм,» — говорило во мне нечто иное, чем разум.

— Слушай меня внимательно, — я сделал шаг вперёд, понизив голос до шёпота. — Сейчас здесь будет переполох. Казаки добычу делят, еще у них задание… У вас есть шанс. В той телеге, — я кивнул в сторону повозки, которую ещё не успели обчистить, — есть еда и немного одежды. Не пытайтесь бежать по дороге — там вас перехватят. Уходите в овраг за холмом, двигайтесь на восток, к реке.

Аглая смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— А почему ты помогаешь? — спросила она совсем тихо.

— Потому что я всё ещё помню, что значит быть человеком, — ответил я, развернулся и, не оглядываясь, пошёл к своим.

Краем зрения я засек движение у холмов. Тут же наставил в ту сторону свой штуцер. Но… парнишка лет восьми…

— Уходите! Вон и местные пожаловали. Часть со всего этого, взятого боем возвращаем местным крестьянам. Вот и доведете мои слова всем.

— Как офицер говоришь, — удивилась Аглая и стала рассматривать меня словно бы под другим ракурсом.

Я даже… нет, не я, а скорее эманации сознания моего реципиента, смутился.

Могу ли я так распоряжаться отбитым у французских фуражиров имуществом? Да, уже потому, что об этом мы договорились с корнетом. Нам животные не нужны, они замедлят. Взять немного мяса, соли, еще какой крупы? Это да. Тут уж наша доля за работу по уничтожению оккупантов. А живность и многое что еще — нет.

— Иди, Катаржина, приведи мужиков, чтобы забрали, что вам возвращают, — повелительным голосом сказала Аглая.

— А ты?

— Я? Чтобы меня, как вещь отдавали толпе французов? Я ведь… может и любила пана, а он… Я могу, знаю, как обихаживать раненных, я не буду обузой.

— И как тогда с казаками? — усмехнулся я.

— Кто главный? — решительно спросила она.

— Вон… — указал я на корнета, который уже поглядывал в нашу сторону, но отчего-то не подходил.

— К нему пойду.

— Иди! — сказал я, напрочь давя ревность.

Катаржина побежала в деревню, я направился к раненным. Ими никто не занимался. Пусть ранения вроде бы как и легкие, но заражение может быть, да и как не оказать первую помощь?

Я сам занялся одной из телег, которая была рядом. Мне показалось, что тут можно чего взять. Можно, но насколько же это будет правильным? Серебро… серебряные ложки, монеты, какие-то незнакомые мне предметы. Золотая брошь.

Большевик внутри меня проснулся. Нужно же чем-то объяснить то, что я собирался забрать это себе? Кто мог бы есть с серебра? Тот, у кого точно застолье не ограничивается вареной крапивой и лебедой. Вот и все… Только придется же делиться. На себе все это добро награбленное не потянешь и не нужно. Не был я в прошлой жизни крысой, нечего и начинать в новой.

— Потапыч! — позвал я крестного. — На общество.

— Вот же, леший, на общество… А иначе-то как? — бурчал скоро Потапыч, сгребая и вновь опуская серебро в сундук.

А я было подумал, что опять начнется, как с ранеными… Похоронили их в итоге, на опушке, с риском быть замеченными местными, у той усадьбы, и похоронили. Я занимался подготовкой операции, не участвовал в обряде. Слава Богу, что сейчас нам уже некого хоронить, нет потерь.

— У вас офицер… душечка, — сказала Аглая, подойдя ко мне уже скоро. — Позволил мне…

— Ты крепостная? — серьезно спросил я.

— Вольную дал, гад… продал французам с вольной, — сказала она.

— Пусть так, — я вновь боролся с желанием взять эту раздражительницу и уволочь в лес, чтобы… — Помогать будешь мне с ранеными.

Удивительно, но она не боялась крови, даже более того, имела понимание, как наложить повязку. Учил ее барин на славу. Даже не представляю, как при иных обстоятельствах девка была бы столь умна и даже с навыками лекаря. Пригодится нам. Вот только надену на нее мужской мундир, да спрячет свои черные волосы, меньше у солдат и казаков мужское нутро заявлять о себе будет. Да и у меня, чего уж…

Обработав раны, когда наш авангард отправился по дороге вперед — пока туда и нужно было — а тройка казаков ускакала на разведку, я еще раз подошел к корнету. Ну поедом меня грызло то, что мы оставляем безнаказанным барина этих мест.

— А разве не надобно наказать предателя? Того, кто очернил имя государя нашего, императора Александра Павловича? — возмущался я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

Юношеский жар праведного гнева жёг нутро, не позволяя