Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

кровь, Александр, — так же тихо, сквозь зубы, не поворачивая головы, ответил подполковник Давыдов. — Ты же должен понимать… Если я сейчас пойду в лобовую атаку против шефов полка, я не спасу мальчишку. Но я навсегда похороню свой рапорт о партизанском отряде…

Давыдов не стал договаривать. Он слишком хорошо помнил, как однажды уже пытался пойти против засилья братьев Васильчиковых в полку. Но слишком коротки были руки у этого невысокого, пусть и безмерно мужественного человека, чтобы открыто противопоставлять себя такой грозной политической силе.

Тому могущественному роду, который начал свое стремительное восхождение по карьерной лестнице еще в прошлую эпоху, через фавор при дворе Екатерины Великой. Роду, который до сих пор имел колоссальные связи в высшем свете и при дворе государя.

Было дело, что Давыдова чуть не разжаловали в рядовые за стихи, порочащие имя императора. Это был такой намек…

Его друг Александр Чеченский, будучи по рождению горцем, человеком с горячей кровью, абсолютно не приемлющим полумер и гнилых компромиссов, буравил Давыдова гневным взглядом. Для него было дико и совершенно непонятно то, что сейчас происходило. Для Чеченского белое было белым, а предательство — предательством.

А Давыдов… Давыдов скрипел зубами, но был готов пожертвовать тем самым безвестным младшим унтер-офицером — подумаешь, всего лишь одним солдатом! — ради того, чтобы не вступать в открытую войну с шефами.

Он знал субординацию: здесь, на суде чести, майор Васильчиков имеет формальное главенство над подполковником. Зато во всех остальных боевых вопросах именно Давыдов командует Ахтырским гусарским полком без каких-либо серьезных препятствий. Единственное, с чем приходилось мириться — это с тем, что плодами его полководческого таланта беззастенчиво пользовались старшие братья Васильчиковы, которые могли месяцами не появляться в расположении, но неизменно с помпой возглавляли парадные реляции после удачных атак гусар.

— Для меня всё остается очевидным и ясным, — властный голос Николая Васильевича Васильчикова разрезал напряженную тишину. — Корнет, вы категорически не справились с задачей по поддержанию дисциплины в том сводном подразделении, которое было вами сформировано при выходе из окружения. Но я не стал бы ставить это вам в вину в плоскости вопросов чести. Однако! Действия вашего младшего унтер-офицера выходят за всевозможные рамки, даже если бы он был столь героическим малым, как вы, корнет, пытаетесь нам тут его расписать. Ударить офицера? Избить его, изнеможденного?

Васильчиков выдержал паузу, наслаждаясь своей властью.

— Поэтому, корнет, мой приказ: вы лично арестуете унтера и всех тех нижних чинов, кто был замешан в этом возмутительном самоуправстве. Им будет вменяться в вину грубейшее нарушение субординации и бунт против русского офицера. Караул уже за дверью и ждет приказа.

Снова наступило тягучее, липкое молчание. Майор Васильчиков с вызовом посмотрел на Давыдова, ожидая бури. Он был уверен, что подполковник начнет негодовать, оспаривая решение, принятое майором в обход старшего по чину.

Но Давыдов молчал.

И тут тишину разорвал срывающийся, но полный отчаянной решимости голос.

— Это я отдал приказ! — корнет Карл Иероним Ленар сделал шаг вперед, его лицо было белым как мел, но глаза горели лихорадочным огнем. — Это я отдал младшему унтер-офицеру Белявину жесткий приказ любыми силами, даже если придется при этом бить и вязать, вызволить человека, которого я по наивности считал своим другом! Который называл меня братом и вчера делил со мной ужин, распивая коньяк. Все его слова ложь. Но приказ мой. И унтер не мог ослушаться.

Офицеры оцепенели.

— Я прекрасно понимал, что если он, поручик, дал французам слово чести, то, как баран, будет оставаться в плену! На проверку вышло не так, но вы верите лжи… — голос молодого человека креп, заполняя собой всю избу. — А я, возможно, по скудости своих лет полагал… Полагал, что бить врага, который вероломно вторгся на нашу благословенную землю, куда как более предпочтительно и честно, чем держать глупое слово, данное в плену убийцам! Это был вопрос выбора, господа! Выбор между так называемой «честью» одного офицера — и поруганием нашего Отечества! Зачем соблюдать этот рыцарский политес, когда наши враги давно вытерли о него сапоги? И примеры их зверств, примеры вероломства поляков и французов я вам сегодня приводил!

Все замолчали. Воздух в избе словно наэлектризовался. Такая постановка вопроса буквально сбивала с ног старых служак. Этот мальчишка только что ударил в самое больное место. Новый, яростный накал небывалого патриотизма, который только-только пробуждался в обществе и становился искренним порывом среди русских дворян — тех самых, что еще вчера предпочитали изъясняться исключительно на французском, а теперь ломали язык, стараясь говорить по-русски, — входил в жесткий, болезненный диссонанс с прежними, паркетными понятиями о воинской чести.

А ведь еще в воздухе повисло нечто страшное. Прямое обвинение во лжи прозвучало на весь штаб, а поручик-предатель повел себя так, словно бы и не заметил этой пощечины. Никак не отреагировал, стерпел. И майор Васильчиков, который по долгу чести и звания обязан был строжайшим образом пресекать любые предпосылки к дуэлям, сейчас прожигал тяжелым взглядом не вспылившего корнета, а, как ни странно, этого смолчавшего поручика. Трусость одного бросала тень на всех.

— У нас не закрыт вопрос чести, господин Ленар, — выдавил из себя поручик, побледнев.

— К вашим услугам, — ответил корнет.

Это был прозрачный намек. Даже не намек, а прямое указание на то, что после всего сказанного барьер неизбежен. Да, дуэли были строжайше запрещены государевым указом, за них разжаловали в солдаты. Но от этого они случались все чаще — а может, именно поэтому, особенно здесь, в действующей армии, где смерть и так каждый день ходила рядом. Все на нервах.

— Дело направится в суд… Примеры преступлений имеются, — сухо и непререкаемо отрезал Васильчиков, закрывая собрание. — Корнет вы исключаетесь из офицерского собрания.

Карла Иеронима Ленара увели под стражей. На его губах играла странная, отстраненная полуулыбка — глупая, вымученная гримаса, которая, наверное, должна была в его глазах олицетворять победу справедливости над ложью. Но здесь и сейчас она была абсолютно неуместна. Как, собственно, иллюзорна была и сама эта «победа».

— Честь имею! — холодно бросали офицеры, один за другим покидая избу.

— Зря вы так, — негромко, но веско сказал Давыдов, проходя мимо сжавшегося поручика.

В голосе подполковника не было гнева, лишь брезгливое презрение.

А шедший следом ротмистр Чеченский и вовсе намеренно, жестко задел лжеца плечом, втайне надеясь, что тот вскинется, оскорбится, вызовет на дуэль прямо здесь, на крыльце. Но поручик лишь пошатнулся и отвел глаза. Кавказец презрительно сплюнул на землю — он окончательно убедился, кто здесь трус и лжец, а за кем правда.

— Спокойно, мой друг, — одернул горячего Чеченского