Солдат Отечества. 1812 - Денис Старый

Отступление давило на всех. Это и вопросы чести, потому-то несколько стыдно встречаться, когда каждый, или почти каждый из собравшихся, считал, что ведет себя бесчестно. Они начинали в мыслях называть себя трусами. А еще и тяжесть переходов… Ведь для многих офицеров понятнее было, как и зачем идти в бой, чем — как бы это не казалось абсурдным — управлять солдатами во время переходов.

А еще и в боях под Миром полки изрядно потрепало, несмотря на то что русские войска в том сражении одержали локальную победу, мало повлиявшую на ход войны. Но и остановился бы Бонапарт… Нет, прет, значит победа под Миром только что и замедлила победное шествие Наполеона, которого в Гродно, Лиде и Вильно везде встречали радостными криками и цветами, как долгожданного освободителя.

И казалось, что «наше дело правое и враг будет разбит». Так, да не везде. Неприятно было понимать, что Наполеона встречают с цветами на западных окраинах Российской империи, что немало офицеры ранее встречали даже предательства среди местных помещиков. Только здесь, в Бобруйске, ситуация изменилась и люди, мещане, уже кажутся лояльными.

Правда все стоит сделать некоторую скидку, что сильно больше половины жителей Бобруйска — это евреи. Им что русские, что поляки и французы… Они вынуждены приспосабливаться и улыбаться, стараясь наварить гешефт с того, что русская армия стоит в городе уже как пять дней.

Жаркое лето 1812 года, по сути, обернулось ещё и Гражданской войной. На Западных белорусских землях наполеоновская пропаганда, чьи методы предвосхитили тактику таких деятелей, как Геббельс, создала образ русского императора-злодея. Наполеона же выставляли исключительно как освободителя, обещавшего возродить Речь Посполитую, сея смуту.

Хотя на самом деле местная шляхта, наперебой присягавшая Российской империи, жаждала собственного государства. И Наполеон, искусный манипулятор, обещал им создание Великого княжества Литовского, призрак которого манил властью и славой.

Но собравшиеся офицеры, в душной, темной, пахнувшей сыростью, большой избе, сейчас только что слушали про помещика, который клял на чем свет стоит российского императора. Полк проходил мимо этого поместья и тогда помещик был любезен.

Но и это не удивляло так уж слишком. Такие байки можно рассказать во время офицерских посиделок. А на повестке собрания стоял свой вопрос чести, коричневых доломанов Ахтырского полка, элиты, как они сами, и небезосновательно, думали, русской кавалерии.

Вопросы чести — материи тонкие, не терпящие суеты, но сейчас хотелось решить все быстрее.

Во главе грубо сколоченного стола председательствовал майор Николай Васильевич Васильчиков. Человек жесткий и властный, он чувствовал себя здесь полным хозяином. Его старшие братья были шефами прославленного Ахтырского гусарского полка, который в армейских кулуарах порой считали чуть ли не личным подразделением рода Васильчиковых.

Вдоль стола сидели и другие, уже покрывшие себя славой офицеры. Но все взгляды то и дело обращались к человеку, сидевшему по правую руку от майора. По старшинству чина именно он должен был сейчас вести дознание и сидеть во главе стола. И это было самое главное противоречие Ахтырского полка. Такое, что решиться не могло никак, ну кроме только ухода одного из спорящих.

Это был невысокий, жилистый офицер с отменной, густой черной шевелюрой и лихорадочным, пронзительным блеском в темных глазах. Подполковник Ахтырского полка Денис Васильевич Давыдов.

Он, как и присутствующий здесь же его боевой товарищ ротмистр Чеченский, принимал самое непосредственное, горячее участие в той недавней славной сшибке под местечком Мир. Там ахтырцы проявили отчаянное мужество и, несомненно, одержали верх над неприятелем.

Но цена была страшной — два эскадрона оказались потеряны. В какой-то момент кровавой карусели французам удалось частично рассечь гусарский строй. И среди тех, кто оказался отрезан врагом от основных сил полка, был офицер, над которым сейчас вершили суд чести.

Хотя у любого стороннего наблюдателя должно было неизбежно сложиться гнетущее впечатление, что судят здесь совсем другого человека — корнета Карла Иеронима Лерона, дворянина из бедного рода остзейских немцев. Того самого, который каким-то чудом смог вырваться из окружения и вывести людей к своим, хотя до этого момента был списан штабными как погибший на поле боя.

— … После этого мы разбили фуражиров, — голос корнета Карла Иеронима звучал хрипло, сорвано. Он стоял перед столом бледный, с воспаленными от недосыпа глазами, пропитанный запахом пороха и конского пота. А еще он уже чувствовал, что ситуация складывается как-то не так, как ожидалось. — Заложили в бочку с порохом, закопали ее в землю на дороге… Закинули туда картечь. Взорвали, когда они поравнялись. А потом сделали залп и уже покололи штыками…

— А где же пленные? Или части французов удалось уйти? Тогда почему они не организовали преследование вашего отряда? — голос майора Васильчикова прозвучал сухо, как щелчок взводимого курка. Он прищурился, сверля молодого офицера подозрительным взглядом.

Карл Иероним тяжело, судорожно вздохнул. Он стоял здесь уже минут сорок, раз за разом прокручивая в памяти страшные сцены прорыва, и с каждой новой минутой этого дознания все больше убеждался: это не доклад. Это допрос. Судят именно его — за то, что выжил, за то, что действовал не по изящным правилам линейной войны.

— Не было пленных, — глухо, но решительно ответил корнет, сжав кулаки так, что побелели костяшки. — Они оказали сопротивление. Были убиты. Все.

— Господин майор, — Давыдов, до этого хранивший мрачное молчание, внезапно подался вперед.

Все взоры мгновенно устремились на подполковника. Этот отчаянный рубака, ставший живой легендой еще в войну против шведов, обладал непререкаемым авторитетом. Если бы не засилье Васильчиковых, он был бы полноценным командующим полка. А так существовал невысказанный договор, «вооруженный нейтралитет». И может ли корнет быть той причиной, чтобы нарушать это соглашение? Вряд ли…

— Я не стал бы обвинять корнета, даже если бы он прямо отдал приказ никого не щадить, — Денис Васильевич говорил негромко, но в его голосе звенела сталь. — Это не та война, господа, где мы имеем роскошь играть в благородство и жалеть врага. Одно дело — правильная баталия на поле боя. И совсем другое — когда ты в тылу, когда от твоей решимости зависят жизни людей, которых нужно вывести к своим. — Давыдов обвел тяжелым взглядом притихших офицеров. — Я предлагаю не обсуждать действия корнета. Уйдя в рейд по неприятельским тылам, я бы и сам не оставил у себя за спиной ни одного живого француза.

В избе повисла тишина. Васильчикова здесь откровенно боялись, перед его связями лебезили. Но Давыдова