Настоящий американец 6 - Аристарх Риддер

задёрнутыми шторами, над входом в синагогу горел фонарь, у Дженкинсов за занавеской бубнил телевизор. У нас свет горел только внизу, на кухне и в столовой, и ещё над крыльцом, где Марта всегда оставляет лампу, если ждёт.

Ворота я открыл сам. Ребекка из машины не вылезла, сидела, подобрав под себя ноги, и разглядывала дом, пока я возился с засовом. По-хорошему, надо, как только появится возможность, сделать нормальную электронику, чтобы не вылезать из машины, а пользоваться пультом.

Хотя… когда это станет реальностью, у мистера Фрэнка Брайана Уилсона Третьего должно быть такое состояние, что он точно будет жить не здесь и не так. Уже сейчас за мной тенью ходит охрана. А что будет лет через десять? То-то же…

— Это всё твоё? — спросила она, когда я вернулся за руль.

— Моё и дядино.

Формально моё, конечно, но волю покойного отца я исполняю. Так что да, по сути и дяди Брайана тоже.

Я подогнал «Джульетту» к боковому входу, под навес на колоннах, который строили ещё для карет, и Ребекка задрала голову.

— Ну конечно. Колонны. Я так и знала, что у тебя будет что-нибудь с колоннами.

— Это не я. Дом строили, когда сюда ещё приезжали в каретах, и дамы не хотели мочить туфли.

Марта нас ждала. Я ей звонил что буду к ужину, а про гостью сказать как-то не собрался, так что встретила она нас на крыльце, в фартуке, и смотрела при этом мимо меня.

— Добрый вечер, Марта. Это мисс Моррисон, она у нас погостит.

— Добрый вечер, мисс. — Марта посторонилась, пропуская нас в холл, и спросила уже у меня: — Мистер Уилсон, какую комнату готовить для нашей гостьи? Гостевую внизу?

— Рядом с твоей спальней, Уилсон, — ответила Ребекка раньше, чем я успел открыть рот.

Марта возвела очи горе и пробормотала по-чешски: «Иисус-Мария, без свадьбы! Мне надо молиться за её душу». После чего ушла наверх стелить, ступая по лестнице так, чтобы в столовой было слышно каждую ступеньку.

Пока я вешал наши пальто, Ребекка успела заглянуть в гостиную. Там висит мой Спатари: голая девушка на фоне лунной дорожки на море, написанная широкими мазками, и в полутьме от неё видны только плечо, линия бедра и светлая полоса воды за спиной. Ребекка постояла перед ней, склонив голову набок, потом посмотрела на меня.

— Ну конечно. Голая баба в гостиной. Другого я от тебя и не ожидала, Уилсон.

— «Данаю» Рембрандта ты тоже назовёшь голой бабой, и только?

— Конечно. Она что, мужик? Баба и баба.

Дядя ждал нас в столовой: салфетка заправлена за воротник. Марта много раз ему говорила, что так не делают в приличных домах, я тоже вставлял шпильки из серии «вас постричь или побрить», но ему всё равно. При этом он читал «Сайентифик американ». Увидев Ребекку, он выдернул салфетку, вскочил и одёрнул жилет.

— Дядя, это мисс Ребекка Моррисон. Ребекка, мой дядя, доктор Брайан Уилсон. Крупный учёный и один из ведущих специалистов по термитам в нашей стране. Можно сказать, что светило! Ты, когда на него смотришь, глаза прикрывай рукой. А то ослепнешь.

Дядя в ответ фыркнул, а Бекка как-то… поменялась в лице, что ли. Как будто градус её обычного состояния понизился на пару пунктов.

— Очень, очень рад. — Дядя поцеловал ей руку, чего на моей памяти не делал ни разу и ни с кем. — Садитесь, мисс Моррисон, садитесь. Марта сегодня превзошла себя, я уже полчаса сижу и нюхаю.

Вошла Марта, а вместе с ней появилось и жаркое. Столовая у нас большая, но чтобы не ставить стол на хоккейную команду, я её в своё время зонировал. Теперь тут стол на шестерых, над ним низкая лампа под зелёным абажуром, от которой на скатерти лежит круг света, а остальное пространство отдано подо всё остальное. У стены буфет и застеклённая витрина с кубками за Ле-Ман и Дайтону, в углу стойка на три табурета с краном, из которого течёт моё собственное пиво, у камина два кресла, где дядя после ужина читает свои журналы, и радиола с пластинками.

Первые минут десять всё шло как у людей. Дядя спросил про дорогу, я рассказал про оленя, про Прайса рассказывать не стал, а Ребекка про монтировку промолчала и уткнулась в тарелку. Дядя поохал над оленем, одобрил мою реакцию: «Отличная работа, Фрэнки, у нас мало кто это понимает, но поголовье диких животных — это такое же достояние страны, как нефть или золото с заводами», — похвалил жаркое, оценил Ребеккины волосы, рассказал про термитов, а потом отложил вилку, сложил салфетку вчетверо и положил её рядом с тарелкой, как кладут перед собой блокнот. И понеслась:

— Мисс Моррисон, а сколько вам лет, если позволите?

— Двадцать четыре.

— Прекрасный возраст. А родители ваши живы?

Ребекка посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— Живы.

— Сколько им?

— Отцу шестьдесят. Маме пятьдесят, только при ней этого лучше не повторять.

— Не повторю, слово джентльмена. А чем болеют?

— Мама, по-моему, ничем. У отца язва.

— Язва — это ерунда, — отмахнулся дядя. — Язва — это работа, нервы и неправильное питание с образом жизни. Чем занимается ваш отец?

— Лоббист, в Вашингтоне. Самый скучный человек в мире. Даже ваши таракашки веселее. Что-то там с реакторами, кораблями и прочей неинтересной чушью. Вся польза от его мышиной возни — только деньги. И мой «Хадсон», который ты, — тут она наступила мне под столом на ногу, — украл.

— Можешь не пытаться, не сработает, — сказал я ей.

— Ну, я же говорю, работа, — сказал дядя, пропустив наши препирательства мимо ушей. — А дедушки, бабушки?

— Папин отец жив. Ему восемьдесят один, и он до сих пор каждую осень ездит на Чесапик стрелять уток.

— Сам ездит?

— Сам. Это он меня за руль посадил. Так что, Уилсон, когда я тебя сделаю, это будет и его заслуга.

Дядя довольно кивнул.

— А папина мама?

— Умерла, когда мне было десять. Пневмония.

— В каком возрасте?

— Пятьдесят с чем-то.

— Значит, не в счёт. А по маминой линии?

— Дедушку в тридцать восьмом сбил трамвай в Балтиморе.

— Это тем более. Бабушка?

— Жива. — Ребекка тронула свою стрижку. — Это у меня от неё. Она была рыжая, как морковка, а сейчас была бы совсем седая, если бы не красилась. Она у меня, по-моему, единственная огненно-рыжая старушенция на всём Среднем Западе.

— Братья, сёстры?

— Два брата. Старший, сводный, от первого папиного брака, недалеко ушёл от отца, тоже скучнейший человек. Коммандер, морской лётчик, воевал ещё с японцами, потом в Корее, а сейчас эйр-босс