Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

архив есть, что он лежит у адвоката в сейфе, что там голоса людей, которых она не встречала. Что внутри, она не спрашивала ни разу, и до этого утра я считал, что от деликатности. Сейчас, глядя, как она поправляет на столе салфетницу, которую я убрал пару минут назад, я подумал, что она просто ждёт, когда я сам.

* * *

Тёмный седан остановился за воротами в одиннадцать. Тимур чут раньше позвонил с поста, я сказал пропустить. Ройтман приехал за рулём.

Он вышел и оглядел двор. Не осмотрелся, а оглядел, коротким ровным взглядом слева направо, и я почувствовал, как он его посчитал. Ворота, навес, машина Леры под навесом, вольер, дом.

— Хорошо живёте, Геннадий.

— Это дом Валерии. Но, да — живем.

— Понял, — сказал он и к этому не возвращался. Не возвращаться он будет ровно до того дня, когда понадобится.

В джемпере, без галстука, с тонкой папкой под мышкой он был похож на человека, которого оторвали от дачи. Из вольера гавкнул Барон, один раз, для порядка.

— Собака?

— В вольере.

— Из-за меня?

— Из-за вас.

— Зря, я собак люблю. — Он поднялся на крыльцо. — Хотя для разговора правильно. При собаках всем хочется быть хорошими.

Лера встала из-за стола и поздоровалась. Он назвал её по имени-отчеству, спросил, как она себя чувствует, и выслушал до конца ответ из трёх слов.

— Бывший ваш больше не объявлялся?

— Нет.

— Значит, тогда правильно составили. — Он кивнул ей, как кивают человеку, с которым когда-то вместе выиграли, и повернулся ко мне.

Я про это знал и всё равно услышал заново. Ройтмана мне прошлой зимой дала она, номер с Тверской, «он мне помог, когда помочь было некому», и с тех пор я ездил к нему по своим делам и как-то забыл, что до меня он был её адвокатом. Она ушла наверх, и дверь там закрылась плотно, чтобы было слышно, что она закрылась.

Мы сели. Он достал из папки чистый лист и положил рядом карандаш.

— Слушаю.

Заготовок у меня было три. Я сложил их ещё ночью, как складывал всю прошлую жизнь. Полная, для своих. Рабочая, для тех, кому положено знать половину. И короткая, где правды ровно столько, чтобы не поймали. Пока он ехал, первые две умерли сами. Не потому, что он раскусит, а потому, что звал я его как раз затем, чтобы больше не выбирать версию.

— Я несколько раз встречался с Захаровым. Не по Дроздову. По другому делу. И передавал ему материалы. Вчера тоже.

Он не переспросил. Ждал.

— Из того конверта, что у вас в сейфе. Не сам конверт, он у вас, печать цела. У меня есть копия. Была всегда.

По всегда ровному фону Ройтмана прошла бурая полоса, узкая, поперёк, и во рту стало горько, как от заварки, забытой в чайнике на ночь. Злости в этом не было. Было раздражение человека, у которого не первый месяц лежит в сейфе запечатанный конверт и который только что узнал, что печать на нём — единственное целое во всей истории.

— Даты.

— Начало весны, март. Схема, бумаги по офшорам, подписи его юриста, потом еще два разговора. Вчера четыре записи целиком и документ с подписями.

— Расписки?

— Вчера есть, лист с перечнем. Раньше нет.

— Что вы ему обещали.

— Ничего. Кроме того, что не буду тянуть.

— А он вам?

Я помолчал. Карандаш лежал на бумаге и не двигался.

— Дроздова. Редактора, прокуратуру, запрет на выезд. Это был он. Сам сказал.

Ройтман передвинул карандаш на края листа.

— Значит, тот звонок.

— Тот.

— И вы мне не сказали, когда мы сидели у меня и писали на бумажке «Захаров, вопрос».

— Не сказал.

— Почему?

— Потому что вы бы спросили, чем я ему плачу.

— Я и сейчас спрошу. Чем?

— Записями. О Каспаряне. О Ланском, это его юрист. О долях в холдинге Викторова.

Он снял очки, которые всё это время держал сдвинутыми на лоб, и положил рядом с карандашом. Без очков лицо у него стало старше.

— Викторов. Тот, самый.

— Тот.

Пауза вышла длинная, и я в неё не лез, я её заслужил. Рядом слегка шумел холодильник. Наверху один раз скрипнула половица и больше не скрипела.

— Геннадий. Который месяц я держу конверт, на котором ваша подпись по шву. Я ни разу не спросил, что в нём, потому что вы попросили не спрашивать и заплатили за то, чтобы я не спрашивал. Это моя работа, я её делал. Сейчас вы говорите, что содержимое частями уходит человеку из органов, что хранил я не тайну, а её копию, и что догадаться мне полагалось самому.

— Не полагалось.

— Не полагалось. Тогда скажите другое. — Он посмотрел на меня, и бурое стало шире. — Кого я защищаю? Вас или ту версию, которую вы мне оставили в прошлый раз и в которой этого всего нет?

Ответа у меня не было, и он видел, что нет. Я молчал, потому что молчать было единственным, что я мог сделать в этой комнате честно.

— Это не отказ, — сказал он тише. — Я вас не бросаю, не за этим я в субботу ехал. Но отвечать за то, чего я не знаю, я не могу. А вы мне сегодня показали, что не знаю я больше, чем знаю.

Я встал и поставил чайник. Пока закипало, стоял к нему спиной и думал, что в прошлой жизни на этой фразе разговор бы и кончился. Я бы встал, поблагодарил за откровенность и через неделю нашёл другого, который бы так не размышлял. Нашёл бы за день. Сейчас искать было некого, и деньги тут ни при чём. Человек, который именно так размышляет, и есть тот, кого надо держать рядом. Понял я это в тридцать восемь, в чужом теле, с чайником в руке, а не в сорок два на своих миллиардах.

Чай он пил без сахара, крепкий, того же цвета, что у него на фоне.

* * *

Опись мы писали час. Он разлиновал лист на пять столбцов и над каждым написал по слову. Дата. Что. Кому. Как. Чем подтверждается. Дальше он спрашивал, я отвечал, он писал. Когда я говорил «не помню точно», он писал «не помнит точно» и не ставил дату наугад.

Март