Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

день спросят, какое именно и от какого числа. Теперь у меня есть как она называется, и запрос, который у нас в черновиках был не один месяц, сегодня уходит адресату с точным предметом: оригинал и все приложения, включая упомянутые в тексте.

— Куда уходит?

— В организацию, которая держит оригинал, а дальше это уже не ваша часть. — Голос у него был такой же ровный, как всегда, будто он мне сводку по погоде читал. — Направляют те, кому положено, в рамках того, что и так ведётся. Ничего нового сегодня не заводится, если вы про это.

Я и правда думал про это, а следом подумал вещь похуже. Несколько месяцев у него бумага простояла в черновиках из-за одной строчки с названием, и всё это время строчка лежала у меня в облаке, в папке.

— Игорь Андреевич. Если по срокам можно…

— Нет.

— Я не договорил.

— Вы договорили. Вы хотели сказать «придержать». Я знаю эту интонацию, я её слышу по три раза в неделю. — Он подышал в трубку. — Документ передан для проверки. Он не будет лежать у меня в столе до того дня, когда вам станет удобно. Так это не работает, и вы, судя по тому, как вы разложили файлы, это знаете.

Я знал. У меня в прошлой жизни было своё правило, простое: то, что ушло юристам, обратно не возвращается, и тот, кто просит «пока придержать», просит на самом деле контроля над тем, что уже отдал. Я это правило сам придумал и сам же вешал на нос людям, которые ко мне с ним приходили. Сейчас я стоял на террасе и просил того же, и Захаров ткнул меня в него носом, как тычут щенка.

— Понял.

— Теперь второе. Что у вас есть еще и откуда исходники?

— Я вам уже говорил.

— И все же?

— Я с вами свяжусь.

— Мне же не нужно напоминать вам о пользе друг для друга? — И добавил, уже под конец: — Геннадий. Не тяните. Вы сейчас единственный, у кого это есть. Пока вы тянете, это ваша проблема. Как только это становится моей, разговор будет другой.

Он отключился. Я сидел на террасе и держал телефон, и в голове у меня лежал не запрос, не «организация, которая держит оригинал», а одно его слово. Откуда. У него был готовый ответ, я это слышал. Незаконно добытое, чужой архив, таксист с доступом, которого у таксиста быть не может. И ответ этот был почти правильный, вот что было хуже всего.

* * *

Я открыл ноутбук и полез не в облако, а в свои же заметки. У меня там лежало пояснение, копия того текстового файла, что ушёл с флешкой, и рядом, отдельно, весенний список: что ушло Захарову в марте. Два разговора и финансовая схема. Я перечитал обе бумажки одну за другой и посмотрел на них так, как в прошлой жизни смотрел на чужой отчёт, где цифры сходятся, а картины нет.

Картины не было вот в чём. Оригинал «СТРАХОВКИ» лежал у Ройтмана. Опечатанный конверт, моя подпись по шву, расписка. Ройтман его хранил как хранят конверт: не зная, что внутри, и не спрашивая. Ни тогда, ни сейчас он не знал, что я встречаюсь с Захаровым. Не знал, что весной ушли два файла. Не знал, что сегодня ушли четыре. Я вчера записал себе для него два пункта, «происхождение» и «пределы переданного», и записал так, будто он в этом уже участник, будто ему достаточно дослать пакет и он всё поймёт. А он не поймёт. Он получит от меня пакет и вопрос Захарова, и первое, что он спросит, будет не «откуда записи», а «сколько раз вы с ним встречались и почему я узнаю об этом последним».

Приписать человеку задним числом то, чего он не знал, у меня получалось всю прошлую жизнь. Юрист хранит, значит, юрист в курсе. Помощник отправлял, значит, помощник отвечает. Я так строил цепочки, и они держались, потому что все вокруг были на зарплате и молчали. Ройтман был на гонораре и молчать за меня не подписывался.

Я сидел и вспоминал Артура. Не сегодняшнего, а того, за месяц до Мальдив. Он тогда стал другим, и я это отметил, отметил и отложил, потому что дел было много. Звонил реже. На совещании дважды спросил, в какие даты я улетаю, будто забыл. Закрыл две папки, к которым у меня всегда был доступ, и Ланской объяснил это «юристы попросили». Я собрал резерв. Ту самую «СТРАХОВКУ», на случай, если партнёр решит выдавить меня из бизнеса. К этому я готовился. К тому, что партнёр решит выдавить меня из жизни, я не готовился, это был единственный сценарий, который мне в голову не пришёл, и он и сыграл. И теперь эти шестнадцать файлов, собранные на случай корпоративной войны, лежали у меня как единственное доказательство войны совсем другой, и объяснить, откуда они у таксиста Петрова, я не мог никому, кроме бабушки.

Ройтману я написал коротко. «Герман Аркадьевич, нужен разговор, не по телефону. Час, может два, без спешки. Когда сможете?» Ничего не объяснял. Через десять минут пришло: «Следующий четверг, одиннадцать. Приезжайте». Он не спросил, о чём. Он умеет не спрашивать до встречи, и я это в нём ценю больше, чем половину его юридических побед.

Телефон зазвонил, пока я ещё смотрел на его ответ. Бабушка.

— Максимушка. Ты как? Лера как?

— Лучше. Уже, ест понемногу.

— Ну и слава богу. Ты её липой поил?

— Малиной.

— Тоже хорошо. — Она подышала в трубку. — Я чего звоню. Ты когда приедешь-то? Мне тут одна соседка сказала, к ней какие-то с бумажками приходили насчёт межевания, и я думаю: а если ко мне опять кто с бумажками? Я же одна.

Вот оно и было. Обещание, которое я дал в машине из Тулы, самому себе, не вслух. Что больше никто не сядет с ней за стол, как села Марго, с чаем и помадой на чашке. Дал и с тех пор для него ничего не сделал. Боялся, что повторится, и на этом всё.

— Приеду на днях. Как Лере полегчает. И приеду не просто так, бабуль, мы с тобой сядем и решим, как сделать, чтобы к тебе с бумажками не ходили. Никого не пускать дальше калитки, все бумаги через юриста.

— В город не поеду.

—