Женщины лорда Байрона - Борис Тимофеевич Грибанов

Во всяком случае, на ее сознание давили со всех сторон – миссис Клермон, мать и отец, брат ее подруги полковник Дойль, адвокат Аннабеллы Лашингтон.

Сложность ситуации для них заключалась в том, что они угрожали Байрону публичным разглашением его извращений, но в то же время понимали, что не могут опубликовать эти сведения. Адвокат Лашингтон в своем документе «Мнение доктора Лашингтона по вопросу о разврате» писал: «Леди Байрон никогда больше не сможет вступать в половые отношения со своим благородным мужем. Он дал основания для того, чтобы она возбудила дело о разводе, которые никогда не могут быть преданы огласке, но женская честь исключает какое-либо сожительство с мужем навсегда».

Охота на лис верхом с гончими псами издавна была излюбленным спортом английской аристократии. Действительно, это зрелище красочное и увлекательное. Но одно дело, когда гон идет за маленьким пушистым зверьком, которого тоже жалко, и совсем другое, когда травят человека, к тому же великого поэта. А на Байрона была устроена охота с травлей.

Главным загонщиком выступала леди Каролина Лэм. Месть отвергнутой любовницы всегда носит изощренный и беспощадный характер. Леди Каролина жаждала отомстить Байрону, подвергнуть его публичному осуждению. Кроме того, она хотела разрушить семейную жизнь Аннабеллы, которая заняла ее место в постели Байрона. Место, которое, по ее убеждению, по праву принадлежало ей и за которое она все еще готова была сражаться.

Леди Байрон. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что у этой кампании, направленной против лорда Байрона, была и политическая подоплека. Правящая элита Великобритании с неудовольствием наблюдала за ростом популярности поэта и члена палаты лордов Джорджа Гордона Байрона. Им не нравилась его свободолюбивая позиция, настораживали два его выступления в палате лордов. Первая его речь была посвящена защите рабочих в Ноттингеме, которые ломали машины, лишавшие их работы. Вторая касалась равноправия католиков. Кроме того, властителям Великобритании были известны симпатии лорда Байрона к Наполеону Бонапарту, главному врагу Англии.

В аристократических салонах Лондона лорд Байрон был в ту пору самым знаменитым литературным львом, но кое-кто подумывал и о том, как бы избавиться от вольнолюбивого поэта, вынудить его уехать из Англии. Обвинение его в разврате, в сексуальных извращениях казались самыми подходящими.

Мужчины семейного клана Милбэнков, ополчившегося на Байрона, принадлежали к политической элите Великобритании, они по традиции были членами палаты общин, влиятельными политиками, формировавшими общественное мнение. Байрону было трудно отбиваться от них.

Он оказался в весьма затруднительном, двойственном положении. По Лондону ползли слухи о его чудовищных злодеяниях, издевательствах над женой. В этих слухах фигурировал инцест и называлось имя Августы. Леди Байрон запугивала Августу, говоря, что «она будет одной из свидетельниц против своего брата».

Байрону было очевидно, что лучшим выходом из затруднительной ситуации действительно является развод, но он не мог допустить, чтобы ядовитая молва утверждала, что он согласен на развод из страха перед разоблачением. Такой исход могли счесть признанием Байроном своей виновности. Нет, он готов был сражаться и заявил, что если леди Байрон не возбудит против него судебного дела, то это сделает он, требуя восстановления прав мужа.

Противная сторона вела свою игру. Они говорили о том, как жестоко тащить леди Байрон на публичное судебное разбирательство. Они послали миссис Клермон к капитану Байрону с тем, чтобы упросить его воздействовать на лорда Байрона. Они угрожали, что если Байрон не перестанет сопротивляться, его затаскают по судам и он будет похоронен под ворохом исков. Сэр Ральф Ноэль написал Хансону, спрашивая его, не пришел ли лорд Байрон к решению по поводу предлагаемого развода. Ответ был краток: «Лорд Байрон не согласен».

В конце февраля или начале марта Байрон и его друзья согласились начать переговоры. Байрон еще раз – который по счету? – предложил Аннабелле встретиться, однако она ответила: «Я очень сожалею, что вынуждена при нынешних обстоятельствах отказаться от встреч». Вмешалась леди Мельбурн, пытавшаяся уговорить свою племянницу вернуться к мужу, но получила довольно грубую отповедь.

Тем не менее леди Байрон встречалась в эти дни с Августой и капитаном Байроном. Этим посредникам она заявила, что «обнаружилось нечто, о чем она до сих пор не говорила никому, и только крайняя необходимость защищать себя в суде может заставить ее огласить эти обстоятельства».

На это Байрон ответил, что это «абсолютная ложь, что он якобы виноват в каких-то преступлениях, никто не сможет доказать что-либо против него и он готов отвечать на любые обвинения, которые будут предъявлены ему в суде».

Он прекрасно знал, сколько грязи вылито на него без предъявления каких-либо доказательств, и требовал, чтобы леди Байрон признала ложными все обвинения, выдвинутые против него.

Аннабелла пыталась занять уклончивую позицию. Она сказала, что согласна сделать заявление, что слухи не исходили ни от нее, ни от ее семьи.

Байрон и его друзья сочли это недостаточным и потребовали, чтобы леди Байрон заявила, что «не только слухи не исходили от нее или ее семьи, но что обвинения, содержащиеся в этих слухах, не имеют отношения к ее претензиям к лорду Байрону». Ей предложили подписать такое заявление, и она подписала. Но впредь стала делать вид, что ничего не подписывала.

В конце концов Байрон согласился подписать Акт о разводе, и тут на него обрушился новый шквал оскорблений.

«Нет необходимости говорить, – писал он, – о позоре и оскорблениях, вылитых на мою голову, когда сообщение о нашем разводе было опубликовано. Я как-то выписал из газет тех дней всех злодеев, с которыми меня сравнивали. Некоторых из них я помню: Нерон, Эпикур, Калигула, Гелиогибал, Генрих VIII и другие. Все мои бывшие друзья, даже мой кузен Джордж Байрон, который вырос вместе со мной и которого я любил как брата, все встали на сторону моей жены. Он оказался увлечен потоком, когда этот поток был в наибольшей силе направлен против меня и когда он ничего не ожидал от меня: он никогда не притронулся бы даже к моему шестипенсовику. Меня изображали как худшего из мужей, как самого жестокого человека, а мою жену как страдающего ангела, воплощение всех добродетелей. Меня обвиняли в газетах, обсуждали в частных домах, шептались за моей спиной в палате лордов, оскорбляли на улицах, я боялся появляться в театрах. Единственной газетой, вставшей на мою защиту, был „Экзаминер“, а леди Джерси – единственным человеком в светском обществе,