Товарищ Песня. Музыка Страны Советов - Сергей Цветаев

Так о чём я?

Известно ли вам, до какой степени оба этих человека, и Высоцкий, и Магомаев, были обласканы судьбой?

Конечно, известно.

Любимцы народа, без громких слов.

Их готовы были носить на руках. Они были – непререкаемые авторитеты, одно имя которых двигало горы; жившие широко, денег почти не считавшие, и так и ничего не накопившие. Они так и остались не примкнувшими к кому-то, но такими, как и были. Так кто они в день сегодняшний?

В день великого культурного водораздела?

Непререкаемые авторитеты.

Высоцкий ушёл, шагнув с тоненькой досочки в небо.

Магомаев прежде ушёл в тишину, и мгновения не подумав о «долгих ещё годах целесообразности пребывания на сцене», а после…

Как вечна на небе солнца позолота,

Так прочна любовь и верность Дон-Кихота!..

Помните? Голос Магомаева, взрывающий колонный зал Дома Союзов – помните? Высокий, улыбающийся мужчина. Неизменная бабочка – всё это так старомодно, да? Хочется зверской насыщенности, и чтоб мелькало, и звон в глазах и везде, и поживее как-то бы всё… Да?

Мы успели в гости, к Богу не бывает опозданий…

Уж куда живее, чем Высоцкий спел – вот вышли мы из дома, пусть бы и за хлебом, а попали… В гости к Богу.

Время не шуточное.

Быть в нём достойно – надо закалку иметь.

Творить в нём достойно – двойная нужна закалка.

И Магомаев, и Высоцкий хорошо и просто вписываются в сегодняшний шторм. Оба, при обстоятельствах и данностях похожих, не единожды могли остаться за границей, да им и предлагали это не единожды, на самых прекрасных и умилительных условиях.

Не остались.

Хотя вопросов к государству и у одного, и у другого – хватало.

Только…

Только они умели разделять вопросы к государству и вопросы собственного внутреннего выбора сердцем, да и умом тоже.

Здесь мой дом. Здесь все, кто мне дорог. Здесь я рос. Здесь получил ту силу, что вывела меня в люди.

Если в доме моём непорядок – некому, кроме меня, всё исправить и на лад обустроить. Почему так? Да потому, что здесь мой дом.

Чтобы сегодня всем ломящимся в «евроспасительные врата райские» хоть немного приблизиться, не уровнем – это невозможно – разумением к этим двум, Высоцкому и Магомаеву, надобно вспомнить и помнить в каждый миг про неизбежность «в гости к Богу», про безусловность «так прочна любовь и верность».

И ещё.

Уровнем профессиональной крутизны Магомаев и Высоцкий с лёгкостью заткнули бы и тогда, и сейчас многих. Но где тот «пафос артиста священный» в них? Найдите и покажите? Нет его? А как же так-то?

Зёрна от плевел отделять – наука простая. Взял, попробовал: или хорошо, или подавился и чертыхаешься.

Всё по-настоящему.

Хлеб настоящий.

Жмых настоящий.

Так попробуйте, братья и сёстры.

Всё, что перед глазами – возьмите, да и попробуйте.

Нет в том великого труда.

Как, впрочем, и необходимости соблюдать «водяное перемирие» – мучительно не отделяя одно от другого, настоящее от…

Вы поняли.

Да что ты! Высоцкий и Гоголь

Поэтов, впрочем, как и провидцев, цензурировать нельзя.

Вредное дело, уж поверьте, вреднее не бывает.

Высоцкий для нас и провидец, и поэт. Оттого вдвойне странно созерцать на пространствах интернета его текст (стихи ли это, послание ли?) «Моя цыганская» без записанных на подкорку нескольких поколений строк и повторений ритмических: «Эх, раз! Ещё раз! Ещё много, много, много, много, много раз! Да и ещё раз!..» А в особенности без его фирменного, только Высоцким так произнесённого, с горечью сожаления и толикой неизбежности принятия бытия: «Да что ты!..»

Да что ты – будь оно неладно!

В руках не держится, не ложится под топор!..

Только, кажется, наметился – соскочило!..

Будто живое…

О чём это он?

А поворотимся-ка мы к Гоголю – он, как и Высоцкий, ровно как и наоборот – провидец и поэт. Даром ли на обложке «Мёртвых душ» значится слово «поэма»?

В главе одиннадцатой, быть может, что и самой страшной предвестиями своими во всей русской литературе, читаем – да простят мне и достопочтенные редакторы, и добрый книжный люд столь длинное гоголевское ко всем нам послание-отступление. Так вот и читаем…

Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И ещё, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжёлое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..

Положим, Николай Васильевич в чём-то и преувеличил – горы и розы и виноградники в государстве нашем имеются в некотором изобилии. Однако не о том Гоголь пишет. Вдумайтесь, это ведь речь его, обращённая к нам как бы из посмертья – оттуда ему виднее, оттуда прозревает он вещи, вовсе не на поверхности лежащие. Оттого страшною силою отзывается в нём неохватный умом простор