Ловелас. Том 5 - Илья Взоров

дорожу или так. Начну психовать или язвить… Любая реакция будет оценена и взвешена. Старый приём. Но отвечать на вопрос фальшью не хотелось, и я решил сказать правду — ту, в которую сам верю.

— Думаю, что возвращаться назад почти всегда ошибка, — сказал я спокойно, подцепляя креветку. — И дело не в Джо лично. Дело в самой механике.

— В какой ещё механике? — Она наконец повернулась ко мне.

— Смотри. Кто от кого ушёл? Он от тебя или ты от него?

— Ты же все знаешь! Он всё испортил. Ревность, скандалы. Драка с тобой.

— Вот. Если ты вернёшься после этого, ты ему пошлешь неверный сигнал! Что всё это сходит с рук. Что можно ревновать, скандалить, запрещать тебе быть собой — а потом красиво покаяться, и его примут обратно. Ты своими руками научишь его, что у его худших выходок нет никаких последствий. А люди, Мэрилин, мгновенно привыкают к безнаказанности. В следующий раз он сделает то же самое, только увереннее — он же будет знать, что ты всё равно вернёшься. Вот увидишь. Еще и передачи ему в тюрьму таскать будешь…

Она нахмурилась, задумалась.

— Но он клянётся, что изменится!

— Они все клянутся. — Я пожал плечами. — Только характер за пару месяцев не меняется. Если человек вспыльчивый и собственник — он таким и остался. Первые недели будет медовый месяц, оба на цыпочках, оба сдерживаются. А потом эйфория схлынет, и вылезет ровно то, что вас и развело. Те же сцены, те же упрёки. Ты просто потеряешь ещё год-другой, чтобы заново упереться в ту же стену.

— Звучит мрачно. — Она невесело усмехнулась.

— Есть ещё одна вещь, поважнее. — Я отставил тарелку. — Когда тебя один раз сильно обидели — предали доверие, — оно уже не восстанавливается до прежнего. Чувства, может, и остаются. А доверие — нет. И каждая его ошибка, выходка, будут тихо колоть тебя старой занозой: а вдруг опять? Ты будешь делать вид, что всё забыла, а внутри будет сидеть та обида. И отношения, в которых нет доверия, — это не отношения, это вечное напряжение.

Мэрилин молчала, глядя в бокал.

— И знаешь, что чаще всего на самом деле движет такими возвращениями? — продолжил я мягче. — Не вспыхнувшая заново любовь. А усталость от поисков. Человек поскитался, никого лучше не нашёл, испугался одиночества — и потянулся назад, к понятному и привычному. Не сердцем выбирает, а от безвыходности. И держится это ровно до того дня, пока не подвернётся вариант, который покажется лучше. Тогда он уйдёт — и будет ещё больнее. Спроси себя честно: Джо вдруг всё осознал, потому что ты для него единственная и неповторимая? Или потому что без тебя ему просто пусто и неуютно?

— А если… если я и правда никого лучше не найду? — тихо спросила она, и в этом вопросе вдруг проступила вся её хрупкость, вся та девочка с авиазавода под слоем платиновой звезды.

— Мэрилин. — Я повернулся к ней. — Ты — Монро. Ты входишь в самолёт, и боевой пилот, прошедший войну, начинает кудахтать, как влюблённый юнец. Это ты видела два часа назад. Ты не должна цепляться за того, кто тебя ломал. Двигаться вперёд почти всегда лучше, чем возвращаться. Ты теперь другая — старше, умнее, ты уже знаешь, чего не хочешь терпеть. Прошлое нужно не чтобы в него возвращаться. Оно нужно, чтобы из него вынести урок и идти дальше. А река, из которой ты один раз выбралась в ранах, — зачем входить в неё снова?

Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — той своей знаменитой, чуть растерянной улыбкой, от которой таял весь мир.

— Ты страшный человек, Кит Миллер. Я спросила, чтобы тебя подразнить, а ты мне тут целую проповедь. И ведь все по делу, прямо записывай.

Вот она прелесть Мэрилин. Даже свою провокацию она подает так мило, что обижаться невозможно!

— Я не проповедую. Я просто не хочу, чтобы ты тратила себя на того, кто уже доказал, чего стоит.

— А на тебя, значит, тратить можно? — лукаво прищурилась она.

— А я обещаний не даю. — Я засмеялся. — Я даю роли в фильмах. Это надёжнее.

Она хохотнула, ткнула меня кулачком в плечо, и напряжение разом ушло. За иллюминатором уже разворачивался архипелаг — россыпь зелёных островков в немыслимо синей воде, белые ниточки пляжей, рифы, просвечивающие сквозь бирюзу. Спустя полчаса, самолёт пошёл на снижение, заложил вираж, и под крылом выросла полоса аэропорта Нассау. Колёса коснулись бетона, дрогнули, мягко покатили, и тёплый островной воздух хлынул в салон, едва открыли дверь, — влажный, солёный, пахнущий цветами и морем.

Мы прилетели.

Глава 22

Нассау встретил нас ярким белым солнцем и запахом моря. Жарко! И влажно. Мы вышли из самолёта на трап, и тёплый морской воздух обнял нас, как банное полотенце. Пальмы покачивались над низким, ветхим зданием аэропорта — облупленная штукатурка, выгоревшая черепица, ленивый вентилятор под навесом и тормознутые носильщики-багамцы в выцветших рубахах, разморённые полуденным зноем. После голливудского лоска всё это смотрелось трогательно-провинциально, краем мира, забытым богом и временем.

У выхода нас уже ждал лимузин от отеля — длинный чёрный «Кадиллак», начищенный до блеска. Шофёр в белой форме и фуражке подхватил наши чемоданы, и даже две доски для сёрфинга, которые я привез с собой, не поставили его в тупик: на крыше машины обнаружились специальные крепления, и он деловито принайтовил доски ремнями, будто возил их каждый день.

Поехали вдоль набережной. И тут Мэрилин окончательно растаяла.

— Кит, смотри! Ой, ты это видишь? — Она прилипла к стеклу, тыча пальцем то в одну сторону, то в другую. — Какая вода! Она же бирюзовая, она ненастоящая! А там, смотри, лодки! Рыбаки! Ой, а это что за дерево, всё в красных цветах? Кит, ну посмотри же!

Я смотрел и улыбался. За окном плыла гавань — мачты парусников, рыбацкие баркасы с латаными парусами, горы кокосов и ананасов на пирсе. Розовые и охряные колониальные домики с зелёными ставнями. Чернокожие торговки в ярких платках с корзинами на головах. Колокольный звон откуда-то из глубины острова. Английские полицейские в белых шлемах и шортах, важно регулирующие движение, которого почти не было. Старая добрая британская колония, дремлющая под тропическим солнцем, ещё не знающая, что через несколько лет сюда хлынут