Из кожи вон. Правдивая история о том, что делает нас людьми - Цай Чунда

от меня, – лишь бы не вызвать чьего-то неудовольствия. Из-за страха не быть принятым я никогда не был раскованным в разговоре. Но почему меня так волновало, нравлюсь ли я окружающим? Наверное, срабатывал инстинкт выживания.

Со временем я стал ощущать, что постоянно ношу маску. Вечером, вернувшись домой, я протяжно и тяжко выдыхал – так выдыхает актер, садящийся в кресло и снимающий с себя грим после трудного спектакля. Это оборачивалось целым ритуалом. Когда впервые в своей жизни, еще учась в школе, я попал в условия общежития, то, войдя в комнату после учебного дня, конечно, не мог позволить себе на глазах у всех демонстрировать столь драматичное действо. Но я нашел выход: делая вид, что освежаюсь, я прижимал к лицу влажное полотенце и осторожно выдыхал в него. Одноклассники заметили мою ежедневную привычку входить в комнату в общежитии и вытирать лицо. Однажды один из них, решив сыграть у меня на нервах, подкрался сзади, когда я стоял с прижатым к лицу полотенцем, и прошептал: «Ты притворяешься, что освежаешь лицо. Я слышу все твои горестные всхлипы. Уж я-то знаю, что с тобой происходит. Сними наконец свою маску». Он усмехнулся и вышел. Моя тайна была раскрыта. Чувствовал я себя так, словно меня вытащили на свет рампы.

В каждой школе есть ученики, которых считают чудаками. Тот парень, который разгадал мой секрет, был одним из них. Особенно мне запомнилась его выходка в Доме творчества, где чествовали лучших учеников. Когда мы собрались там и скучая ждали начала церемонии, он поднялся на трибуну и вдруг стал вещать: «Стойкие приверженцы буддизма! Я собрал вас здесь для того, чтобы объявить, что я тот, кого вы ждали. Поклянитесь, что не сойдете с пути истины».

Некоторые школьники, раскрыв рот, остолбенело смотрели на него, другие раздраженно закатывали глаза. Кто-то стал швырять в него книги, а кто-то чуть не падал со смеху. Но оратор сохранял невозмутимость и неподвижно, как изваяние, стоял на сцене.

Честно говоря, я ожидал, что он вырастет и создаст какой-нибудь новый культ. Однако его хватило лишь на то, чтобы первым из нас жениться и первым растолстеть. Он стал учителем биологии и вместе с учениками резал на уроках лягушек. Мы встретились с ним через десять лет. Он много курил, много пил и отпускал грязные шутки. Более заурядного человека было сложно себе представить.

Мне не давал покоя вопрос: что с ним случилось? Почему он так опростился? Я тоже немало выпил и потому, набравшись смелости, наклонился к нему и напомнил тот случай, который произошел в школьном общежитии.

– Ты единственный, кто сумел разгадать, что со мной происходило. Но что потом? Почему ты оказался таким?

– Да это была просто шутка, – засмеялся он.

Увидев, как я разочарован, он с загадочным видом произнес:

– Сказать по правде, я сам не знаю, как надо жить. Кто я на самом деле? Был ли я настоящим тогда или я настоящий сейчас? Я и сам не разберу…

И он посмотрел на меня так, словно хотел заглянуть прямо в душу. Я оторопел, а он потрепал меня по плечу и захохотал:

– Что такое? Ты что, испугался? Да я просто прикалываюсь.

Я не понимал, когда он шутит, а когда говорит правду. Слишком велика оказалась разница между моим представлением о нем и его реальным обликом. Люди вечно цепляются за свои выдумки. Мне кажется, у каждого в голове рождается свой мир, сильно отличающийся от миров, в которые верят другие. И у моего одноклассника – ведь у него тоже должен был быть какой-то свой мир?

Я старался быть настороже, чтобы не пересечь ту тонкую грань между фантазией и реальностью, а то того и гляди угодишь в воображаемый мир и останешься в нем навсегда.

В тот день, когда я познакомился с Хоупо, я сразу понял, какие фантазии витают у него в голове: он не сомневался, что, поступив в университет, вот-вот войдет в новый светлый мир, где перед ним расстилаются бесконечные возможности, а когда он заговорит, все будут чутко внимать ему.

– Хоупо, ты особенно не распространяйся, откуда у тебя такое имя, – не удержался я от замечания.

– Почему? – обернулся он ко мне с искренним недоумением на лице.

– Ну, просто не надо…

У меня не получилось объяснить ему откровенно, что мир устроен не так, как он думает.

Конечно, он меня не послушал. Уже на первой вечеринке нашего курса, немного перебрав – думаю, он впервые пил вино, – Хоупо принялся рассказывать про ту самую карту мира, которую выложил мастер на воротах отцовского дома. Каждый, кто пробует свободу на вкус, первым делом пытается оседлать свободу слова. Хоупо оживился, вскочил на ноги и широко раскинул руки, показывая огромность этой карты. «Большая, как сам мир», – проговорил он уже слегка заплетающимся языком.

Раздался взрыв смеха.

Не знаю, оттого ли, что он был пьян, или оттого, что он просто не подозревал о возможности насмешек и издевательств над собой, но смех однокурсников только раззадорил его. Он вдруг стал распевать по-английски песню Эмилии про этот «большой, большой мир»[18]. Угомонившись, Хоупо торжественно объявил, что собирается жить на полную катушку. «Я хочу безумно влюбиться и быстрее стать мужчиной; хочу собрать группу и записать альбом; хочу опубликовать свои стихи, а потом, как можно быстрее, – собрание сочинений. Обещаю, что каждая минута моей жизни будет волшебно интересной и веселой. А начать я хочу прямо сейчас», – он произнес все это с таким пафосом, словно воображал себя Мартином Лютером Кингом.

Но на меня его речь не произвела никакого впечатления: «Не очень-то оригинально, мысли, как из школьного учебника», – хмыкнул я про себя.

Все судачили о выходке Хоупо, а ему, кажется, было все равно. Складывалось впечатление, что он не только не осознавал, когда над ним смеются, но и принимал все разговоры о себе за искреннее восхищение.

Однажды, когда мы с ним шли в столовую, я заметил, что парочка однокурсников ехидно хихикает у него за спиной. Хоупо без всякой задней мысли подошел к одному из них, положил руку ему на плечо и спросил: «Похоже, ты хочешь со мной познакомиться, брат? Как тебя зовут?»

Растерявшийся насмешник в спешке ретировался. Но другие студенты после этого случая, завидев Хоупо, вскидывали руки вверх и окликали его фразой из популярного японского комикса:

– Наш герой!

– Да здравствует молодость! – кричал он им в ответ.

Причем делал это каждый раз с немыслимой серьезностью. Мне было неловко за него.

Даже не знаю, руководствовался ли я тревогой за Хоупо или любопытством –