Тень твоих крыльев - Мика Моник

— Ищейки в Цитадели, — шепнул он. — Половина стражи ушла к воротам. Вторую половину Велиал стянул к тронному залу. Я проскочил вниз, пока они делили посты. Другого окна не будет.

Он отпер соседнюю дверь. Загремели цепи, потом затихли. Даэмон вышел сам — без наручников, с разбитой бровью, но твёрдый на ногах.

— Долго ты, — бросил Даэмон, но без злости.

— Там, наверху, не до любезностей, — Азазель вытер лоб рукавом. — Уходим.

Мы двинулись по коридору, пригибаясь, как воры. Я шла между ними, и каждый скрип под подошвой отдавался у меня в позвоночнике. Где-то над нами, сквозь камень, гудели голоса — не то стража перекликалась, не то спорили демоны. Багровый свет мигал, и тени на стенах дёргались, как живые.

Азазель вёл нас не к лестнице наверх, а в узкий лаз за бочками — туда, где пахло золой и ржавым железом. Мы спустились по ступеням, вырубленным прямо в скале, и оказались в низкой кладовой без окон. Здесь было холодно, как в склепе, но хотя бы тихо.

Азазель задвинул за нами решётку и только тогда выдохнул — длинно, со свистом, будто держал этот выдох всю дорогу.

— Слушайте, — сказал он. — Говорю один раз, потому что потом нам придётся бежать.

И он заговорил.

На Небесах неспокойно. Михаил что-то готовит, и от этого суетятся все — Хранители, Ищейки, даже арбитры, которые обычно не двигаются с места. Его, Азазеля, пропустили потому, что у ворот началась неразбериха с Ищейками, и он сумел пробраться к Гавриилу. Арбитр говорил мало и неохотно, но сказал главное.

— Пророчество, — Азазель посмотрел мне прямо в глаза. — Старое, как первый раскол. Печать Единства свяжет падшего и нефилима. И если их связь станет самой сильной, изменится всё.

— Что — всё? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Порядок миров, — сказал он. — Не станет ни крайних, ни отщепенцев. Небеса и падшие встанут перед одним судом. Война, которой кормится Михаил, кончится. Его чистота окажется пылью. Поэтому он вас и боится.

Я молчала. Где-то под рёбрами, в том самом месте, где должна была жить душа, всё сжалось в тугой, горячий ком. Пророчество. Не ошибка, не проклятие, а пророчество, которое началось с латинского слова, выцарапанного на подоконнике комнаты девяносто девять.

— Но когда это случится, — Азазель развёл руками, — не знает никто. Даже Гавриил. Сказано одно: связь должна стать самой сильной. Не вынужденной. Не принудительной. Настоящей. А значит, вас будут рвать на части, пока вы не станете друг другу чужими.

Я перевела взгляд на Даэмона. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел куда-то в пол. По лицу его трудно было что-то прочесть, но через Печать до меня долетело что-то тёплое, сбитое, похожее на пульс. Он чувствовал то же, что я. Только прятал это лучше.

— И ещё, — Азазель понизил голос. — Без души нефилимы не то, что болеют, а не живут долго.

У меня перехватило дыхание.

— Ты медленно угасаешь, — продолжил он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Вернуть душу нужно как можно скорее. Иначе, потом может быть поздно.

Я закрыла глаза. Мама. Больничная палата, белые стены, её рука на простыне — тонкая, как осенняя ветка. Стипендия, экзамен, общежитие — я решала всё это, как задачи, и не догадывалась о самом главном. Душа. Без неё никак нельзя жить. А время, оказывается, не ждало. Оно тикало у меня в груди, и с каждым тиканьем мама становилась всё дальше. А следом за ней, рано или поздно не станет и меня.

— Мы идём на Небеса, — решительно сказала я, открыв глаза. — Сейчас.

Даэмон поднял голову. В багровом полумраке его глаза отливали сталью.

— Поспешим, — скомандовал он.

— Тогда слушайте, как пойдём, — Азазель шагнул к лазу. — И не отставайте.

Он снова сжал амулет, и тот слабо засветился, выхватив из темноты уходящий вверх проход. Мы встали.

Я не оглядывалась. Впереди были Небеса, и мама, ради которой я была готова пройти даже туда, где нас никто не ждёт. В убежище самого Михаила.

Глава 18

Глава 18

Даэмон

Нижний ход Цитадели пах пеплом и старой кровью, и я шёл первым, потому что не мог сбавить шаг. Стены здесь были вырублены в камне так давно, что на них не осталось ни одного угла — только тёмные, зализанные временем повороты. Я шёл, а Печать на запястье тянула назад, к Майе, как натянутая нить, и это было странно: не больно. Тепло.

За спиной у меня она дышала ровно. Не сбивчиво, не испуганно. Я чувствовал её упрямство. Густое, спокойное, как вода под коркой льда. Оно растекалось по нашей связи и оседало у меня в груди чем-то почти приятным.

Мне это нравилось. Она вообще мне нравилась. Нравилось, что она не ноет, не цепляется за рукав и не спрашивает каждые пять минут, а получится ли. Нравилось, как она сжимает кулаки, когда злится. Как поджимает губы, когда решает что-то важное. И как смотрит — прямо, без боязни, чтобы не случилось.

Я и раньше замечал, что она красивая. Но теперь это замечание стало чем-то другим — не мыслью, а привкусом на языке, от которого не хочется избавляться.

Мы свернули за поворот, и я замедлил шаг ровно настолько, чтобы она поравнялась.

— Майя.

— Что?

— Когда всё закончится, — я смотрел вперёд, не на неё, — когда вернём твою душу и спасём твою маму… нам надо поговорить.

Она глянула на меня снизу вверх. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными.

— О чём?