Тень твоих крыльев - Мика Моник

и скользнула вдоль стены к боковому проёму. Потом, у самой ниши, вдруг толкнула какую-то вазу или чашу — я не разглядел, и в этом было самое страшное: я не видел, но чувствовал, как грохот покатился по полу.

Все головы повернулись на звук.

А Майя уже исчезла в проёме. Слишком быстро. Слишком легко. Как будто за её спиной были крылья.

Я выдохнул. Сердце колотилось так, будто это я пробежал через зал под носом у Михаила, будто это мои ноги скользили по мрамору, а не её. Будто это моя жизнь оборвалась бы, если бы она споткнулась.

— Умно, — прошептал Азазель.

— Она всегда такая, — ответил я, и сам не узнал свой голос: в нём было слишком много гордости.

Мы отступили глубже в тень, за колонну у входа. Я почти не стоял. Ноги были, как чужие. Азазель подпирал меня плечом и тихо проклинал всё живое — беззлобно, просто чтобы не молчать.

А потом по дальней галерее прошёл звук. Ровный, тяжёлый, как шаги отряда. Я поднял голову.

Ищейки. Снова. Пятеро, может, больше. Они шли прямо через зал — и, судя по всему, заподозрили неладное.

Азазель посмотрел на меня. На его лице я увидел тень страшного решения.

— Сразу говорю. Это не геройство, — сказал он, поднимая погасший клинок. — Не беспокойся за меня. Ты ей ещё нужен.

— Азазель…

— Сиди тихо, — он шагнул из-за колонны, навстречу Ищейкам, с клинком, поднятым не для удара. — Я тот, кого вы ищете! Падший. Изгнанник. Сдаюсь.

Ищейки остановились. Один вскинул руку, и Азазеля толкнули на колени. Он не сопротивлялся. Только, уже падая, глянул на меня через плечо — и едва заметно кивнул. И в этом кивке было всё: «Не вставай», «Не высовывайся», «Ты ей ещё нужен».

Его поволокли прочь.

Я остался один.

Рана на боку пульсировала. В глазах темнело, и я не сразу понял, что это — уходящий свет Небес или моя собственная темнота. Я сполз по колонне вниз, на холодный камень, и попытался дотянуться до Майи через Печать. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Связь была. Тонкая, как нить, но была. Я почувствовал её — где-то там, за стенами, всё ещё живая, всё ещё упрямая, всё ещё моя.

— Держись, — прошептал я, сам не зная, кому: ей или себе.

Темнота подступила ближе.

И тогда сквозь неё пришло тепло. Губы. Чьё-то дыхание, от которого боль вдруг стала вытекать из тела, как вода из разбитого сосуда. Я не видел лица. Не мог открыть глаза. Но где-то в самой глубине, где уже не было ни Небес, ни Михаила, ни пророчества, я знал, кто это.

Майя. Вернулась. Вернула душу. Обрела силу. Стала ангелом — и исцелила меня.

Я открыл глаза.

Передо мной была Вера.

Она была совсем близко. Так близко, что я видел, как дрожат её ресницы, и чувствовал на губах её дыхание — тёплое, знакомое до боли, как будто не было этих столетий, как будто я снова стоял на берегу, где когда-то впервые коснулся её.

Вера.

Волосы у неё были всё те же — тёмные, собранные в небрежный хвост. Только глаза изменились. Раньше в них было лето. Теперь — лёд, и подо льдом что-то живое, равнодушие, украшенное маской фальшивой любви.

В руке она держала мой осколок нимба. Видно достала его из моего кармана. Маленький, похожий на светящуюся слезу, и свет из него тёк мне в рану, стягивал края, вытаскивал боль, как занозу. От этого становилось легче и одновременно тошно — потому что я не просил. Не просил её. Не хотел, чтобы первым, кого я увижу, когда открою глаза, была она.

— Вера, — прохрипел я. Голос был чужой, как будто из-под камня.

Она отстранилась, но не испуганно. Медленно, с той самой скромностью, которая когда-то свела меня с ума. Провела пальцем по моей скуле, стирая кровь, и я почувствовал, как этот жест режет меня глубже любого клинка.

— Я могла и спасла тебя. А ты недоволен, — прошептала она, ища в моих глазах остатки былых чувств. — Всё так же лезешь туда, куда тебя не просят. Глупенький.

— Ты? Зачем ты… Забирай этот дурацкий нимб и уходи.

— Я спасла тебя, — она улыбнулась уголком рта. — Твой осколок Неба, позволяет мне это сделать. Я твоя любовь. Или ты забыл?

Я не забыл. Я не хотел вспоминать, что мой нимб и она связаны. Смотрел на неё и не мог совместить. Вот она — та, из-за которой я пал. Та, ради которой я отказался от всего, во что верил, и получил взамен чёрные крылья и метку «Предатель». Берёт и спасает меня. Зачем ей это нужно?

Я должен был выкинуть её из головы ещё до того, как на моём запястье вспыхнула Печать. Должен был. Но не смог. И это «не смог» теперь стояло между мной и Майей, как стена, которую я сам воздвиг.

— Мне не нужно спасение, — сказал я. — Особенно твоё. Нимб твой. Я так решил.

— Правда, ты так просто отдашь мне его? — она опустила взгляд на мою рану, на пропитанный кровью бок. — Ты истекал кровью. Ещё немного — и твоя Печать осталась бы только у твоей нефилим, а ты — здесь, на белом камне.

Я дёрнулся. Не от её слов. От того, как она произнесла «твоя нефилим» — будто Майя была вещью, приложением ко мне.

— Не смей так о ней говорить.

Вера тихо рассмеялась.

— А ты вижу вырос. Раньше ты готов был пасть ради меня. А теперь нашёл себе подружку с неприятностями.

Я хотел встать. Не получилось. Тело было лёгким от её исцеления, но голова кружилась, и где-то под рёбрами, там, где Печать тянула к Майе, вдруг стало холодно. Не от потери крови. От догадки.