Тень твоих крыльев - Мика Моник

Он ушёл, и стало тихо. Только угли шипели, и где-то далеко, на границе слышимости, перекликались падшие, сторожившие Пустошь.

Майя долго молчала. Потом спросила, не поднимая головы:

— Что ты от меня скрываешь?

— Многое.

— Я серьёзно.

— Я тоже, — я присел рядом с ней на обломок стены. — Сейчас важно другое. Мы идём в Цитадель. Там переждём.

Она наконец посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, но сухие. Она не плакала — просто держала всё внутри, и это было хуже слёз.

— Лера, — сказала она. — Ты обещал, что мы её спасём.

— Я не обещал.

— Даэмон.

Я вздохнул. Хотелось соврать — легко, как врут смертным, чтобы они перестали трястись. Но она бы почувствовала ложь через Печать раньше, чем я успел бы закончить фразу.

— Скорее всего, её уже судят, — сказал я. — За неповиновение Михаилу. Если она жива, она на Небесах. И если мы доберёмся до твоей души, у нас появится шанс её вытащить.

— Если жива, — повторила она беззвучно.

— Да. Если.

Она отвернулась. И через Печать я почувствовал, как внутри неё что-то надломилось — не сломалось, а именно надломилось, как ветка под снегом. Я хотел протянуть руку. Подойти. Но не стал. Потому что тогда пришлось бы сказать то, что Азазель велел не затягивать. А я не был готов.

— Идём, — сказала она сама. — Раз надо в этот твой ад — идём.

Она встала. Я встал следом. И мы пошли туда, где Предел начинал пахнуть не пеплом, а горячим камнем, — туда, где за серой дымкой угадывались первые стены Цитадели. Границы между адом и Пределом.

Чем ближе к Цитадели, тем тяжелее становился воздух. Он был уже не пеплом — он был раскалённым железом, которое оседало на языке и не хотело уходить из лёгких. Майя дышала ртом, как рыба, выброшенная на берег, но не жаловалась. Только один раз спросила:

— Здесь всегда так?

— Это ещё прохлада, — сказал я. — Дальше будет жарче.

— Умеешь утешить.

— Для тебя всё, что угодно.

Она не ответила. И хорошо. Потому что утешение я бы ей испортил.

Первые стены выросли из дымки внезапно — не ворота, а рваная линия чёрного камня, кое-где сложенного так, будто его швыряли в спешке. Над стеной висело зарево, но не огненное, а багровое, как раскалённый уголёк, присыпанный пеплом. Цитадель не горела. Она тлела.

У ворот нас остановили двое падший и демон. Один — с обожжёнными по краю крыльями, второй — без крыльев вовсе, и в том, как он держался, было больше угрозы, чем в любом оружии.

— Имя, — бросил первый.

— Даэмон.

Он переглянулся со вторым, и что-то в его лице дрогнуло. Не страх. Скорее узнавание, какое бывает, когда смотришь на старую легенду, которую ждёшь.

— Проходи, — сказал он, отступая. — Вас ждали.

— Кто ждал? — спросила Майя, когда мы вошли.

— Все, — ответил страж.

И он не соврал. На улицах Цитадели нас провожали взглядами. Падшие и демоны останавливались, замолкали на полуслове, кто-то кланялся, кто-то плевал под ноги и отворачивался. Один — совсем старик, с истлевшими крыльями, висевшими за спиной, как мокрые тряпки, — схватил меня за рукав.

— Ты пришёл с ней, — прошептал он. — Не с добром ты явился, Даэмон. Ох, не с добром.

— Иди своей дорогой, — ответил я и высвободил рукав.

Майя шла рядом, прижав локти к бокам, и я чувствовал через Печать, как ей неуютно под этими взглядами. Тут на неё смотрели так, будто она была не человеком, а ходячей переменой мира.

— Они знают тебя, — сказала она тихо.

— Давно.

— И не все тебе рады.

— Меня здесь и не должно любить. Я никогда не помогал Цитадели и Падшим вставшим на сторону демонов.

Она ничего не сказала. Но я почувствовал, как сквозь её страх пробилось что-то ещё — любопытство. Она всегда была смелой. За это я её и любил, и впервые сам себе в этом признался.

Цитадель внутри оказалась не городом, а лабиринтом. Улицы то ныряли вниз, то взбирались по ступеням, вырубленным прямо в скале, и везде, куда хватало глаз, в камень были вделаны обломки — куски кораблей, вырванные ворота, части витражей, остатки домов. Падшие и демоны строили границу из того, что упало вместе с ними.

Нас привели в башню без окон. Там, у длинного стола, сидел Велиал.

Он не поднялся навстречу. Только отложил что-то, похожее на карту границы, и посмотрел на нас тяжёлым, ничего не выражавшим взглядом. Чёрные с проседью волосы, массивные обгоревшие крылья за спиной, вернее то, что от них осталось. Он выглядел не правителем — надсмотрщиком, который слишком долго смотрит в огонь и уже не различает, где угли, а где люди.

— Даэмон, — произнёс он. — Сколько зим.

— Меньше, чем тебе кажется, Князь.

— Садитесь, — он указал на скамью. — И рассказывай, зачем привёл смертную в мой дом.

Майя села первой. Я остался стоять, опершись на спинку.

— Нам нужно переждать, — сказал я. — Ищейки идут по следу. Дальше Предела им хода нет, если ты не открыл ворота.

— Не открывал, — сказал Велиал. — Пока.

Он перевёл взгляд на Майю, и я увидел, как его зрачки сузились. Он смотрел на неё не как на гостью — как на товар, на который только что назвали цену.

— Она не смертная, — сказал он медленно.

— Она моя, — ответил я. — И этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для