Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

то боюсь, как бы с жаркого-то мне завтра заутреню не проспать. А я непременно хочу в Симонов монастырь. Не надо жареного, а сладенького чего-нибудь, закажи мне компот из французских фруктов – вот и все, – закончила жирная фигура.

Лакей бросился исполнять требуемое.

Кандидат в музыканты

Капельмейстер одного из частных оркестров, немец Таненбаум, сам отворил дверь, когда в один прекрасный день поутру в его квартире раздался звонок. Перед ним стоял русый молодой человек с вьющимися волосами, маленькой бородкой и веселыми серыми глазами. Одет он был во франтоватое драповое пальто и фуражку.

– Кого нужно, на того сразу и налетел, – проговорил молодой человек, входя в прихожую, снял фуражку и хлопнул ею себя по ляжке. – Сами господин дирижер и будете?

– Капельмейстер Таненбаум, – отвечал немец с заметным немецким ударением. – Что ви хотить?

– А вот мы тут с угла, из фруктовой лавки. Купец Зиновий Васильев Коренастов.

– Я ничего не берет в долг на ваша лавка, – отрицательно потряс немец головой.

– Да мы не за этим, Карл Иваныч… Ежели насчет кредита что потребуется, то сделайте одолжение, завсегда с превеликим удовольствием. А нам по секрету с вами переговорить надо. Дело у нас обширное.

Купец переминался с ноги на ногу.

– Bitte[2] на комнат, – пригласил немец.

– В таком разе, Карл Иваныч, позвольте уж пальтичко снять. Разговор у нас длиннее Литейного моста будет. Правильно ведь я? Карл Иваныч прозываетесь?

– Рудольф Таненбаум.

– Ну, да это там по-вашему. А по нашему-то как? Ведь, чай, есть тоже и настоящее имя. Верно, уж Иван Иваныч либо Адам Адамыч? – говорил купец, снимая с себя пальто.

– Федор Карлич… – отвечал немец с улыбкой.

– Ну, вот видите. Доброго здоровья, Федор Карлыч…

Купец вошел в гостиную.

– Садити, пожалюста…

– Сядем-с, благодарим покорно, – проговорил купец, садясь. – А что ж я у вас струменнов-то этих самых, на чем у вас в оркестре играют, не вижу? – посмотрел он по сторонам. – Впрочем, что я! Ведь уж это завсегда такое положение, что сапожник без сапог, а музыкант без инструментов. Вон у нас дома то же самое. Специвалист я по торговле насчет ягодного варенья, а у себя дома, ей-ей, никогда и фунта не найдется. Жена зубами страдает и боится сладкого, а мне хоть бы и не глядеть на него – вот до чего опротивело. Итак, Федор Карлыч, дело наше вот в чем… желательно бы мне на каком-нибудь инструменте играть поучиться. Ведь вы учительством-то занимаетесь?

– Да… Я учит скрипка… Но я дешев не берет. Я хороши учитель.

– Насчет этого нам наплевать. Заплатим. Мы нарочно себе получше учителя и ищем, чтобы поскорее эту самую музыкальную часть проникнуть. А вот скрипка-то, струментик-то этот такой, что все равно что зубная боль. А нам бы хотелось на чем-нибудь повеселее.

– Фортепиано… Эти я тоже могу, – предложил немец.

– На фортепьяне-то у нас уж супруга играет. Из-за этого только мы и задумали учиться, чтобы ей под кадриль быть, но хочется только на другом каком-нибудь струменте, чтобы коли ежели она на фортепьяне, то мне ей конкунировать в такту. Изволили понять?

– О, да… Я все понимайт. Ви хотите, чтобы она вам акомпаниман?..

– Акомпаниман… Точно так-с. А я-то сдуру: «конкунировать»! Слова-то уж очень мудреные, так за неволю собьешься. Только, Федор Карлыч, я так хочу, чтобы не она мне акомпаниман, а я ей… Вот потому-то мне и хочется инструмент какой-нибудь побольше да позабористее, чтобы погромче гудело. А скрипка, ей-ей, всю душу вытянет.

– Виолончель… – сказал немец.

– Это большая скрипка, что в коленках держат? Мала-с. Да и опять-таки за душу хватает, а я человек веселый, – проговорил купец. – Изволите видеть, из-за чего у меня все это музыкальное происшествие вышло. С Пасхи я только что повенчавшись. Аккурат в Красную горку и свадьбу справляли. Новожен, значит. Чудесно-с… А жена у меня попалась с фортепьянной игрой. В пансионе их этому образованию обучали. И играют они теперича эти самые вальсы и польки в лучшем виде. Пока холостой-то я был, то по клубам мотался, а теперь жена не пускает. Как задумаешь в клуб уйти – сейчас кораблекрушение начинается: слезы, попреки и всякая женская механика. А сидеть дома без всякой действительности – одурь берет. Так вот я и задумал этот акомпаниман. Она на фортепьяне, а я ей в жилу на другом струменте, – закончил купец и прибавил: – Мне, Федор Карлыч, хотелось бы на трубе… Только какая побольше. Явите божескую милость на трубе обучить, а уж что стоить будет – это мы заплатим. Хотите, так можете товаром в фруктовой лавке забирать, хотите – деньгами: это нам все единственно.

– Я соглясна. Но зачем труба? Фуй! Что труба! – покачал головой немец.

– Струмент веселый, звончее – вот мы из-за чего.

– Тогда корнет-пистон.

– А это что такое?

– Таки маленьки труба, с клапан… – показал руками немец.

– Нет, Карл Иваныч! Что-нибудь побольше. У меня воображение о большой трубе. Чтобы на шею ее через плечо надевать. Вон как у калегвардов.

– Ну… Что это ви хотит?.. Тут соло нельзя играть.

– Зато забавно-с. Как трубнешь, так сразу все почувствуют. Да и какой же это акомпаниман, коли ежели маленькая труба?

– Надо так делать, чтобы фортепьяно бил акомпаниман.

– Нет, Карл Иваныч, уж это что же… Вкусу того не будет. Мне тоже хочется, чтобы большим струментом перед приятелями похвастаться. Я даже бы на литаврах склонен, да на литаврах акомпаниман-то нельзя.

– Фортепиано должен быть всегда акомпаниман, а не другой инструмент. Другой инструмент нельзя…

– Отчего же?

– Ах, Gott[3]! Затово, что нельзя! – возвысил голос немец.

– Ну, не сердитесь, не сердитесь, Карл Иваныч, – заговорил купец. – Ну а ежели на контрабасе?.. Этот струмент мне тоже по сердцу.

– Нет, нет, нет… Фуй! Васс! Что эти!..

– Есть за что руками взяться, по крайности.

– Ну, ежели вы не хотите корнет-пистон, берите вальдгорн, – сказал немец, подумав. – Эти инструмент большой и хороши.

– Это что же такое будет-то? Со струнами или без оных?

– Большой труб, больше корнет-пистон.

– А как так, примерно? Аршина полтора будет?

– Да, вот так…

– А на шею надевается? Через плечо можно?..

– Нет, нет… Эти длинни труб.

Купец почесал затылок.

– Хотелось бы мне, чтоб через плечо надевалось, как у кавалегвардов… – сказал он. – Ну, да уж все равно. А громко этот самый… как он?..

– Вальдгорн.

– А громко этот самый вальдгорн играет?

– Да… громки.

– И уж тогда с ним можно акомпаниман к форту-пьяну?..

– Ни, ни… Фортепиано должен быть акомпаниман.

– Да вместе-то нам все-таки можно будет