Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Торговый человек, бормоча под нос ругательства, отошел от спуска. К спуску подошел солдат в фуражке и с узелком, потрогал доски, ступил на одну из них одной ногой и занес другую ногу, чтоб перелезть.

– Куда, кавалер, лезешь! Нельзя! Видишь, загорожено! – крикнул городовой.

– Неужто уж солдату-то нельзя? Я солдат.

– Вижу, что не извозчик. Иди через мост. Через лед запрещено ходить.

– С какой же это стати, коли он крепкий совсем? Мы в Туретчине и не через такой переходили, да Бог миловал.

– То в Туретчине, а это в городе Санкт-Питербурхе.

– Да мне только бы сапожного товару в рынке купить. Я сапоги хочу шить.

– И за сапожным товаром нельзя. Ну, чего ты разговариваешь? Казенный человек и разговариваешь. Коли казенный человек, ты должен всякую правилу соблюдать.

– Мы и соблюдаем. А только зачем же препятствовать, коли человеку за сапожным товаром надо, – в неудовольствии бормочет солдат и отходит.

Перед спуском останавливается офицер.

– Городовой! Что это за глупости такие выдумали! Вдруг загородка! – кричит он.

– По непрочности льда, ваше благородие, – отвечает городовой.

– Но непрочности! Такой лед артиллерию должен выдержать.

– Вчера ночью загородили, ваше благородие, – отвечает городовой.

– Не хочется мне только под доски лезть, а то не посмотрел бы я на твое «пущать не велено», – говорит офицер, отходя от спуска.

Подбегают две чуйки и лезут через загородку.

– Куда вы, оглашенные? Эй, вы! Картузы! – раздается голос городового.

– Да нам на ту сторону.

– Видите, загородка стоит – значит, нельзя ходить.

– Мало ли, что загородка! Мы и давеча таким же манером. Долго ли тут перелезть?

– Сходите, сходите прочь.

– Чего ты гонишь-то? Мы свои, мы из рынка. Мы торговцы.

– И своим, и торговцам нельзя. Идите прочь.

– Говорим тебе, что мы и давеча с той стороны перелезли, так отчего ж теперь-то нельзя.

– Давеча я не видал; а видел, так уж бы…

– А ты и теперь не смотри. Отвернись, а мы перелезем.

– Сказано вам, что пущать не велено! – возвышает голос городовой.

– Скажи на милость, какой Иван Грозный!

Отходят от спуска и чуйки, но к спуску тотчас же подбегает мальчишка, ложится и хочет подлезть под деревянную загородку. Городовой бросается к нему и поднимает его за ухо. Мальчишка визжит.

Легендарное

Ночь. С неба моросит дождик, как сквозь сито. Туман какой-то в воздухе висит от мелкого дождя. Март месяц на дворе, стоит гнилая петербургская весна. Лед на Неве давно уже надулся, посинел, и ждут с часу на час, что его взломает. У въезда на один из невских не плашкоутных мостов дежурит городовой, закутанный в башлык. Тут же приютился торговец, продающий с ларя, прикрытого легким клеенчатым навесом, папиросы, спички, булки и соленые огурцы. Горит огарок свечки в деревянном фонаре и тускло освещает убогую лавочку. Полушубок торговца давно уже промок и отяжелел, как свинец, хотя он и прикрыл его слегка рогожей, накинув ее на плечи. По мосту совсем почти не видать прохожих, разве порожний извозчик проедет. Погода стоит такая, в какую хороший хозяин и собаки на двор не выгонит. Среди тишины слышно, как на крепостной башне часы пробили два. Городовой подошел к торговцу.

– Промок?

– Ужасти. Кажется, вот сними сейчас полушубок, так рубашку хоть выжми.

– И я промок. Вот тебе и эпидемия! А в газетах пишут, что надо эпидемию соблюдать, чтоб здоровым быть. Какая тут эпидемия, какое тут здоровье при нашей службе! Ведь вот правой-то рукой по загривку никого не съезжу. А отчего? Ломота. Изломило совсем от сырости. Только вот разве в баню сходишь да попаришься, так тем и жив дня на два, – плакался на свою участь городовой и опять произнес: – До эпидемии ли нам тут, коли вот даже горячего негде выпить.

– Собачья жизнь. Что говорить! – согласился торговец, натягивая рогожу на затылок.

– Хуже собачьей. Собака в будку укроется, под навес ляжет, сухенькое место найдет, а тут стой на ветру да на дожде. Бывало, хоть сбитенщики ходили, напьешься у него горяченького, и как будто оно полегче, а теперь и сбитенщики вывелись.

– Хочешь холодного? – предложил торговец.

– А нешто есть?

– Есть малость. Так уж и быть, поделюсь с тобой.

– Ну давай.

Торговец достал из-под грудки соленой рыбы сороковку и сказал:

– Соси половину на совесть, а остальное мне отдашь, я выпью.

Городовой приложил сороковку ко рту и сделал из нее несколько глотков.

– Ух, важно! – проговорил он, крякнув, и сказал: – Дай уж и рыбки малость, зубы потешить.

– Бери, сделай, брат, одолжение. А сам я огурчиком…

Городовой утерся рукой, кивнул на Неву и сказал:

– Завтра, надо полагать, совсем конец… взломает и разойдется. Приготовилась уж. Тихо вот только, так малость задерживает, а кабы ветер – давно бы уж…

– А удивительное дело, братец ты мой, что стона не слыхать, – заметил торговец.

– Зачем ей стон? Она и без стону разойдется.

– Да ведь это не река стонет-то, а сам он под льдом стонет. Тяжело ему, хочется наружу, а силенки-то еще не хватает – вот он и стонет, и злится. Мы с Оки, так у нас всегда страсть какой стон стоит на реке перед тем, как льду тронуться. В избах по ночам сидим – и то стон слышим.

– Ну, то в деревне, а здесь город. В деревне-то ему послободнее, – возразил городовой.

– И здесь стонет. Повзапрошлый год как стонал – страсть! Зато уж взломает лед, вырвется наружу и начнет всякие шалости со злости делать. Разыграется, так упаси Бог… Сколько несчастиев-то! Только и спасения, когда умиротворишь его да задобришь. Мы поросенка ему кидаем. Кинем – ну, он как будто и попритихнет. А то беда: все с реки снесет.

– Здесь тоже несчастиев-то много делает. Кажинный год ванны срывает, плоты сносит, барки ломает. Летось нанес на мост барки – все в щепы… – рассказывал городовой.

– Не задабривают – оттого, – пояснил торговец. – А коли его ублаготворить, так он шалит самую малость. Здесь кому же задабривать? Кажинному до себя. А в деревне мы всем миром подарок ему топить несем. Он уважение любит.

– Вчера у Самсониевского моста мальчик сквозь лед провалился и утонул, – сказал городовой.

– И это он любит, – подхватил торговец. – Махонького мальчика съест, а десять взрослых помилует. Уж без потопления нельзя… Ни одна река без потопления не обходится. Как вскрытие близко – так и потопления начнутся. Сила ему нужна, чтоб лед взломать, – вот он и заманивает, и жрет.