Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Наталья Петровна! Наташенька! – окликал брюнетку толстяк с двойным подбородком, прихлебывающий за одним из столиков пунш, и даже дернул ее за пальто. – Кажется, Наталья Петровна? Мы ведь, кажется, знакомы… Прошлого года несколько раз беседовали.

– Знакомы-то знакомы, но только не Наталья Петровна, а Катерина Петровна. Вот как вы хорошо помните ваших знакомых, – бойко отвечала брюнетка.

– Кажется, что в прошлом году вы были Натальей Петровной…

– Наташа – это моя подруга, с шишечкой вот здесь на щеке, да и то она была не Наталья Петровна, а Наталья Кузьминишна.

– Ну, верно, я спутал. А вас я хорошо помню в лицо. Не хотите ли присесть?

– Пойдем назад, Петя. Здесь сегодня ничего нам не очистится, – сказал франт в сером франту в рыжем и прибавил: – Успеем в другой раз с ними познакомиться. Они не уйдут от наших рук. Ну, что мешать? Вот он их угостит…

Франты подмигнули девушкам и продолжали путь.

– Не хотите ли присесть? – предложил еще раз толстяк.

– Садись, Мотя… – обратилась брюнетка к своей подруге-соседке.

– Ах нет, ни за что на свете! Как же я сяду с незнакомым мужчиной, – прошептала та, сделала строгое лицо и отвернулась.

– Да полно тебе кобениться-то! Вас ведь Иван Львович звать? Вы в Моховой живете? Еще у вас такие картины… с этими… Ах, Мотя! Какие у них картины! Все в натуре… Срам просто…

– Да, я Иван Львович, – отвечал толстяк. – Но я теперь не в Моховой живу. Отчего же вы не присядете? Я бы вам глинтвейну спросил.

– Да вот у меня бука-то… Садись, Мотя… Они господин хороший.

– Отчего же вы дичитесь, барышня? – обратился толстяк к блондинке. – Присядьте, разделите компанию. Зачем дичиться?

– Дичится потому, что еще на прошлой неделе только из ученья вышла и не знает никакой политики, – отвечает брюнетка.

– Мне стыдно… – шепчет блондинка.

– Какой же тут стыд, коли учтивый кавалер познакомиться с тобой желает? Садись. Чего ты?.. Хозяйки боишься, что ли? Здесь хозяйки нет.

Блондинка присела на кончик стула. Села и брюнетка.

– Человек! Принеси сюда два стакана глинтвейну и один стакан пуншу! – скомандовал толстяк.

– Я пить не буду-с… – шепчет блондинка, не поднимая глаз и перебирая руками бахрому своего плохенького зонтика.

– Ну, все равно. Пускай ваш стакан так постоит. Как ваше прелестное имечко, мой милый бутончик?

– Пожалуйста, без насмешек.

– Да я и не думал смеяться. Ведь вы действительно бутон. Как зовут вашу подругу, Наталья Николаевна? – обратился толстяк к брюнетке.

– Вы опять? Меня Катерина Петровна зовут, а не Наталья.

– Ну, пардон. Как зовут вашу подругу?

– Мотя она. Она Матрена, да вот не любит этого имени. Хочет, чтоб ее Матильдой звали…

– Ах, как ты врешь! Все-то ты врешь! Никогда я таких глупостев не говорила… – подхватила блондинка.

– Зовите ее Матильдой Даниловной, – сказала брюнетка.

Толстяк, откинувшись на спинку стула, плотоядно смотрел на блондинку и улыбался.

– Миленькая, очень миленькая… Совсем еще нераспустившийся бутон… – говорил он и спросил: – Так вы, Матильда Гавриловна, недавно еще из ученья вышли и только в жизнь вступаете?

Блондинка промолчала.

– Отвечай же, Мотя, коли тебя кавалер спрашивает, – дернула подругу брюнетка.

– А вот стаканчик глинтвейну выпьет, так будет поразговорчивее, – проговорил толстяк. – Чего вы-то, Катенька, храбритесь? Ведь и сами такой же букой были.

– Была, да сплыла, – цинично отвечала брюнетка.

– А все-таки были. А она еще новенькая пока здесь… И в этом-то ее привлекательность. Наклонитесь-ка ко мне, Катерина Николавна. Я кой-что хочу у вас на ушко спросить.

– Петровна, а не Николавна…

– Ну, все равно, Петровна. Наклонитесь-ка…

Толстяк прошептал что-то брюнетке на ухо. Та резко толкнула его в грудь и с усмешкой сказала:

– Вы вечно с глупостями! Какие же у ней могут быть пока други ейного сердца, коли она еще совсем новенькая мастерица и даже с кавалерами-то боится говорить.

Лакей принес пунш и глинтвейн.

Солдат и нянька

Сквер с полураспустившимися деревцами и кустарниками. Много нянек с ребятами. Повсюду слышны радостные голоса играющих детей. Время к вечеру. Виднеется солидный толстый господин в пенсне, приютившийся на скамейке и читавший газету. У входа в сквер сторож-ундер, набивающий нос табаком из берестяной тавлинки. Около водяной будочки два взрослых гимназиста пьют зельтерскую воду и практикуются в пустословии с молоденькой продавальщицей. Обычная весенняя всем известная картина.

На одной из скамеек сидит молодая, красивая нянька и вяжет чулок. Маленький ребенок около нее мастерит на той же скамейке каравайчики из песку. Скучно няньке. Она зевает, вынула спицу из чулка и чешет ею себе в волосах. Мимо прошел бравый гвардейский солдат, улыбнулся на ее зевоту и сказал:

– Приятного аппетита.

Нянька улыбнулась во всю ширину лица и промолчала. Солдат остановился и прибавил:

– А вот и солнышко на губах засияло.

Нянька сделала вновь серьезное лицо и отвечала:

– Идите свой дорогой, коли вас не трогают. Нечего привязываться.

– А нам бы хотелось, чтоб нас тронули, коли такая распрекрасная дама.

– Вовсе даже и не дама, а девица.

– В миллион раз приятнее, ежели девица. Эх, присесть солдату да закурить папиросочки! – проговорил со вздохом солдат и полез рукой в карман за табаком.

– Только, пожалуйста, не на этой скамейке. Шли в своем направлении и идите.

– Отчего же не на этой? Вы ее не откупили.

– Не откупила, да раньше вас заняла. Идите с Богом.

– Скамейка на несколько местов устроена.

– Ах ты господи! Да разве не видите, что на скамейке ребенок играет.

– Мы ребенка не тронем. Ребенок при своей собственной игре так и останется.

– Мало ли есть других свободных скамеек. Идите и садитесь.

– Нам хочется всенепременно около распрекрасной нянюшки посидеть.

– А я уйду. Возьму ребенка да уйду, – сказала нянька.

Солдат сел, достал из кармана кисет с табаком и листик бумажки со спичками. Нянька, хоть и обещалась уйти, но не ушла.

– Экие вы строгие какие, нянюшка! Просто ужасти, – проговорил солдат, скосив глаза на няньку.

– Говорите что угодно, а я буду молчать.

– Зачем же такие жестокости с вашей стороны? Вы лучше приятный разговор пущайте.

– Ах, какие вы охальники! А еще солдаты! Зачем же вы подвигаетесь? Сели на конец скамейки, вас не трогают, ну и сидите.

– «Что ты, что ты, что ты, что ты! Я солдат четвертой роты»… – промурлыкал солдат.

– Хоть бы восьмой, так нам все равно.

– А нам вот, так насчет вашей красоты не все равно. Вот эту самую папироску за ваше здоровье выкурим, чтоб вам чудесных чувств пожелать.

Солдат чиркнул спичкой о брюки и закурил самодельную папироску.