Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

Несколько лакеев-татар и лакеишек-татарчат, шушукавшихся в глубине коридора, опрометью бросились к нему.

– Что прикажете, ваше сиятельство, Петр Мартыныч? – заговорили они все вдруг. – Отдельный кабинет-с? Пожалуйте, ваше сиятельство… С превеликим удовольствием…

Два татарчонка подпрыгнули и начали стаскивать пальто с молодого человека.

– Стой! – крикнул он, запахивая пальто. – Чего вы, как черти, на грешную душу накинулись! Наши здесь?

– Никого нет из ваших-с, ваше сиятельство. Давеча часа в четыре Василий Иваныч были, флакон выпили, поспали и уехали, – сказал пожилой круглолицый татарин.

– Пьян был?

– Маленько выпивши, так что флакон не кончили. «Не могу», – говорит. Потом поспали и хорошим манером уехали. Две бутылки зельтерской воды выпили…

Молодой человек покрутил головой, потер лоб, покачнулся на ногах и сказал:

– Потерялся, брат, я, Каюмка… От своих отстал. Поехали вместе в Зимний сад за пулярками – приезжаю, а наших там нет. Жду – нет. Два крюшона с какими-то халдами выпил, обругал их и сюда… И ни одной, брат, там пулярки, а все дрянь.

– Там, ваше сиятельство, хорошая пулярка не может быть, она туда стыдится идти.

– Врешь! Там иногда и свежие пулярки попадаются.

– Пожалуйте в кабинет, ваше сиятельство.

– Зачем я в кабинет, ежели я своих потерял? С тобой в чехарду играть, что ли? Лучше же я по другим капернаумам поеду своих искать. Где-нибудь сидят.

– А вы выкушайте крюшон в кабинете, посидите – они и найдутся.

Молодой человек почесал затылок.

– Васька в каком кабинете был? – спросил он.

– В отделении булгактерии, ваше сиятельство.

– В таком разе веди меня булгактерию разбирать. Может быть, он, уткин сын, и телеграмму мне там на зеркале оставил.

Два татарчонка и три татарина бросились со всех ног вперед. Один распахнул дверь кабинета, другой, вбежав туда, начал зажигать канделябру, третий спускал штору на окне, четвертый стряхивал салфетку. Молодой человек вошел в кабинет и прямо направился к большому простеночному зеркалу.

– Каюм! Свети! А вы, свинячья порода, вон! Ну, чего стали!

Татары и татарчата, кроме круглолицего пожилого татарина, выскочили в коридор, а тот взял в руки канделябр и поднес его к зеркалу. Молодой человек начал рассматривать зеркало. Стекло зеркала было все испещрено надписями, нацарапанными бриллиантами перстней. И каких только тут надписей не было! «1881 г. Альфонсинка шкура бараб.», «Buvons sec, Albertine», «Были Катя и я, а кто такой, пусть сам дяденька догадается», «Федя, я был с твоей женой, и ты теперь с рогами», «Луиза и Герасим», «9-го мая 845 рублей пропили». Вот на выдержку несколько из бесчисленных надписей на зеркальном стекле. Были и надписи совсем непечатного характера. Молодой человек долго их рассматривал и, наконец, плюнул.

– Пьян я… В глазах рябит и ничего не вижу… – сказал он и спросил: – Писал ли что-нибудь Васька сегодня на этой булгактерии?

– Ничего не писали, ваше сиятельство. Они спросили флакон, выпили стакан и заснули, – отвечал татарин.

– Для чего же после этого у нас булгактерия заведена! Ах, черти полосатые!

Молодой человек поднял руку к стеклу и на свободном месте нацарапал бриллиантом своего перстня: «Васька подлец».

– Придет он без меня, так покажи ему, – сказал он татарину.

– Непременно покажем, ваше сиятельство. Флакон подать, ваше сиятельство?

– Ну тя к чертям в болото и с флаконом-то! – махнул рукой молодой человек, опускаясь на диван. – Потерялся я, брат Каюм, от своих потерялся, а один пить не могу.

– Найдутся, ваше сиятельство, найдутся они. Приедут, будьте покойны, приедут. Как возможно, чтобы не приехать! Наше место такое… Где человек ни гуляет, а к нам всегда приедет. Вся компания приедет.

– Скучно мне, Каюм… «И скучно, и грустно, и некому руку подать».

– Прикажите, ваше сиятельство, раки борделес от скуки подать.

– Что раки! Пулярки порцию хочу.

– Можно, ваше сиятельство. Жареную или живую прикажете подать?

– А есть там кто-нибудь у вас в дежурном кабинете?

– Мамзель Жозефин сидит, мамзель Амалия…

– Зови эту Амалию. Все-таки незнакомая.

– В момент, ваше сиятельство.

Через минуту в дверях кабинета послышался шелест шлейфа шелкового платья, и в кабинет заглянула блондинка в круглой шляпе с широкими полями и кучей перьев.

– Unbekannter…[4] – проговорила она. – А я думал, знакомя кавалир.

– Бите… Комензи, мамзель… Комензи, комензи… Чего тут!

– Я вас завсем не знай, мусью.

– И не нужно знать. А вы вот присядьте да разговорите меня словесами. Я от хмельной компании отстал. Бите… Зецензи…

– Что ми будем говорить, если я вас не знай.

– А вот сейчас узнаете. Убытка не будет. Меня узнать легко. Меня все здесь знают.

– Хороший гость, гость добрый, первый гость, – шепнул немке татарин.

– Каюм! Кто я? Во фрунт и отвечай по команде! – крикнул молодой человек.

– Цыц! Насчет фамилии цыц! Ни слова, ни четверть слова…

Татарин мгновенно умолк. Блондинка прошуршала шлейфом и села.

– Ungeheuer![5] – сказала она, толкнув в плечо молодого человека.

– Как-с? – переспросил тот.

– Ungeheuer… – повторила она.

– Это что же такое обозначает и в каких мы смыслах понимать должны?

– Большой шалун.

– Пошалить любим. Это точно. А вот сегодня скучный, потому что потерялся я, мамзель, от товарищей отстал. Разговорите меня, мамзель, чтобы я веселый стал.

– Крушон или флакон прикажете подать? – спросил татарин.

– Пошел вон! Пошел…

– Стой! Погодить… – остановила блондинка татарина. – Велит фрюхте подать и шампаньер, я так не могу говорить с незнакоми кавалир.

– Прикажете подать, ваше сиятельство, чего она требует? – спросил еще раз татарин.

– Ну ладно. Пусть ее трескает!

– Was ist denn das[6] «трешкает»? – улыбнулась немка.

– Они говорят: «Кушайте на здоровье», – пояснил татарин и выскочил в коридор.

В отворенную дверь заглянула крупных форм полинялая брюнетка.

– Ah! C’est toi, polisson! Voyons, mon brebis…[7] – заговорила она, входя в кабинет.

– Ну! Не было ни одной, а тут вдруг две разом, – проговорил молодой человек и махнул рукой.

Торпеда

Часу в восьмом утра младший дворник одного из больших домов с множеством мелких квартир, проходя по двору в сарай за вязанкой дров, заметил на стене флигеля нечто такое, что сразу обратило его внимание. Из форточки четвертого этажа была проведена в форточку третьего этажа тоненькая бечевка, и по этой бечевке передвигался вниз сам собой какой-то бумажный сверток. Дворник остановился и разинул рот от удивления, смотря на спускающийся сверток. Сверток дошел до окна форточки третьего этажа и стал ударять по стеклу, то поднимаясь на некоторое расстояние, то опускаясь. Ни в окне четвертого этажа, ни в окне третьего никого не было видно.

«Что за оказия? – подумал дворник