Караси и щуки. Юмористические рассказы - Николай Александрович Лейкин

– Ах ты господи! Как это вы любите всему препятствовать, – с неудовольствием проговорила мужу хозяйка и вышла из комнаты.

– Тоже питерская. Вторая это у меня жена. Вот ее генерал Колыванов благословлял образом. В горничных она у них при генеральше жила. И полковника Огрызкова тоже не знаете? – спросил меня хозяин.

– Нет, не знаю.

– Вы что же, суровщики будете или по хлебной части?

– Ни по той, ни по другой части. Молока-то не велите давать, да и баранок не надо. Только самовар один.

– Что же это так? А я думал, и водочки… У меня и допель-кюмель есть. Ну-с, сейчас подадут вам самовар, – сказал хозяин, очевидно озадаченный, что от него требуют только самовар, и поднялся со стула, почесывая спину. – И графа Тараканьева не знаете?

– Нет, тоже не знаю.

– А много мы ему экипажей делали. Большие счета предоставляли. Бывало, одной починки что… и «Лиссабону» бутылочку не требуется?

– Нет, не требуется.

– Так… не знаю вот, жив ли там теперь в Петербурге князь Закамский… Евгений Львович… или нет… Лев Сергеич… Вот как… Не слыхали?

– Не слыхал.

– Ну, а Громовы, купцы? Большая биржа у них лесная! Потом Елисеевы, виноторговцы, Полежаевы, хлебники…

– Эти и посейчас все торгуют.

Хозяин подошел к стенным часам с расписным циферблатом, подтянул у них гири, вздохнул, пробормотал:

– Все-то богатеющие купцы, – глубоко вздохнул и вышел из комнаты, шлепая опорками.

– Прохор Денисыч! Нет ли, братец ты мой, у тебя полуторного гвоздя? – послышалось через минуту с деревянной лестницы, и в комнату вошла расчесанная бородка клином в высоких сапогах бураками и в калошах, в коротком пальто нараспашку, в глухой жилетке без белья, с серебряной часовой цепочкой через шею. Расчесанная бородка принадлежала мужчине средних лет. В руках он держал зонтик в клеенчатом чехле и новую фуражку с глянцевым козырьком. Войдя, он поклонился и посмотрел по углам комнаты. – Нет хозяина-то? – пробормотал он. – Ну, да все равно, я потом… Питерские будете? Из Петербурга? – спросил он меня.

– Да, из Петербурга.

– Оченно приятно, когда здесь в деревне питерских встретишь. Я сам питерский и вот на побывку к семейству приехал. Там-то мы капитал себе скопировываем, а вот здесь на текущий счет его пущаем. И так это он из рук утекает, что совсем даже администрация для головного воображения. Думаешь, куда деньги выходят? И понять невозможно-с. На променаж иду. От безделья и то дело, чтоб телесность свою проветрить, – закончил мужчина с бородкой и сел на противоположной стороне комнаты на стул. – Фруктовые магазины купца Воронова изволите знать? Так вот мы у них в приказчиках, а теперь на побывке близь супруги проживаем. Шли мимо, увидали тарантас, спрашиваем: кто такие? Хозяйка говорит: питерские. Ну, думаем: дай зайти. Два месяца уж из Питера-то никаких вестей. В Питере-то мы привыкли ко всякой цивилизации, а здесь у нас одни бабы во всей своей дикости, так как мужчинский пол в отъезде. Ну, и приятно с питерским-то поговорить. Вы по какой части?

– По книжной.

– Книгами торгуете? Что же, это хорошо. Я вот сам люблю от скуки всякую литературу почитать. «Листок»… «Газету» и все эдакое. Ловко там иногда купечество процыганивают. Раз даже в нашего хозяина заехали. Кто-то такую критику пустил, что будто у нас в магазине в черносливе черные тараканы для веса положены. Насчет гирь тоже… Об литературе-то газетной мы и здесь скучаем, да ведь где ж ее взять? В Петербурге послал мальчишку на угол с пятачком и все тебе новости принесет, а здесь ничего этого нет. Иной раз, верите ли, даже одурь… Поговорить не с кем. Я по своей полированности политику люблю в разговоре, а здесь у нас одни бабы во всем своем невежестве, – жаловался он на судьбу. – Идешь с супругой повидаться, думаешь отдохнуть, а приедешь – тоска. У вас лавочка-то на Невском?

– Нет, в рынке.

– Что ж, и там ноне хорошо торгуют. Ну а дозвольте опрос сделать, как там нынче в Петербурге эта самая панорама «Взятие Плевны»? Действует? – спросил он меня.

– Да, действует.

– Мы на Масленой у хозяина со двора отпрашивались, так смотрели ее. Удивительно, как похоже… Ну а ресторант «Каскад»? Они у нас в магазине сардины, сыры, омары и всякие закуски закупают.

– И «Каскад» существует.

– Два месяца из Петербурга, так тоже очень любопытный интерес для нас, чтобы знать, в каком там все это порядке. Вы уж нас извините за наше приставанье. Увидишь питерского образованного человека, и такое к нему рвение, что как будто бы он совсем свой, родной. Ей-богу-с. А ведь здесь с нашими бабами никакой словесности не может выходить. Начнешь солидарный разговор о фленсбургской устрице рассыпать или о сыре бармазане, а она глаза на тебя выпучит по своей необразованности. Вот разве с господином здешним иереем иногда… Но они теперь все больше о консистории своей, о поправке купола и о паникадиле…

– Ну, у вас здесь школа, учитель есть, с ним можете в разговоре душу отвести, – сказал я ему.

– Здешнему учителю ноги его козлиные настегать надо, а не разговаривать с ним, – отвечала бородка.

– Это зачем же?

– А затем, чтоб павлина из своей головы выкинул. А то они такое воображение о своей собственности имеют, что как будто и генерал.

Хозяйка внесла самовар. За ней ввалился в комнату и хозяин.

– А, Амос Маркелыч! Куда это ты в такой парад вырядился? – отнесся он к клинистой бородке.

– Какой же тут парад? Так как мы привыкли чистяком себя содержать по нашим питерским поступкам, то и надели весь наш простой гардероб. Я променаж для моциону задумал сделать, зашел спросить у тебя полуторного гвоздя для домашнего обихода и вот натолкнулся на господина питерского торговца. Позвольте вам цигарочку предложить в удовольствие, – отнеслась ко мне бородка. – Цигарочка хорошенькая, гаванская… Куба… Мы эти цигарки господам по три гривенника подаем.

Он вынул из кармана сигару и протянул мне.

– Благодарю, но я сигар не курю. Только папиросы… – отказался я.

– А дозвольте вас спросить, – обратился ко мне хозяин. – Песенник старик Молчанов жив еще в Петербурге?

– Умер. Он в Москве умер.

– Умер? Скажи на милость! При нас вот тогда, когда мы в Питере служили, Молчанов на Крестовском пел, да Юлию Пастрану в Пассаже показывали. Женщину с бородой, – прибавил он.

– Теперь, Никита Аверьяныч, в Питере супротив вашего времени совсем другой коленкор. Юлия Пастрана – уж это старая новомодность, а показывают теперь больше человека-рыбу; потом дамский пол в виде мухи